Станислав выцарапался наконец на сухую дорогу — ЗИЛ при этом очень рискованно клонился из стороны в сторону (борта-то высокие, кузов полон!)
Поехали опять. На окантовке ветрового стекла трепещут порубленные комбайном под единый размер травинки. Приткнувшись ко мне бочком, тихо сидит Андрей. Руки его, по-деловому измурзанные солидолом, еще чем-то машинным, помалу двигаются. Они, похоже, дублируют движение рук водителя. И лицо у Андрейки сосредоточенное, деловое. Кажется, весь он устремлен вперед, только вперед, все внимание на дорогу…
Мы въезжаем на мост через небольшую речку. Ее берегом гонит подпасок деревенское стадо. Коровы явно заскучали по родному хлеву — бегут, смешно галопируя. Бежать за ними подпаску мешает гитара. Она по размерам ничуть не меньше самого музыканта: очень большая. Болтается на шнурке, переброшенном через голову, мешает бегу.
Андрей, проследив за моим ироничным взглядом, смеется, глазастик:
— Он только днем на такой тренируется! Пока пасет! А вечером в клубе — так на электро!..
И — смеется: очень смешно гоняться за коровами с большеразмерной неэлектрифицированной гитарой.
А у меня все не идет из памяти только что виденное: как за комбайном, за нашими машинами вышагивали деловито, сосредоточенно, безбоязненно и привычно с полдюжины аистов…
На этом бы и поставить точку, но дело в том, что мы с Сергеевым разыскали все же родичей нового земляка родных сергеевских мест. Не так давно из Калининской области пришло письмо от сестры солдата Великой Отечественной Шмулева Василия Ивановича, уроженца деревни Романово.
Поблагодарив за весть, Анна Ивановна Шмулева из калининского села Романово пишет:
«Трудно высказать, каково нам в сегодняшний день, всем братьям и сестрам погибшего, узнать про «смертный медальон» нашего родного брата. Он родился. 14 декабря 1921 года, в октябре 40-го был призван… Службу проходил там, где вы описываете, на границе с Эстонией. Наша мама получила от Василия последнее письмо в июле 1941-го. С тех пор мы думали — без вести пропал. Мама до самой своей смерти треугольничек тот, без марки, держала. Незрячей уже стала. Но каждый день рождения Василия возьмет в руки его последнее письмо да гладит, гладит, слезами обливаясь. Глаза ведь не видят…»
…И опять вижу этих безбоязненных аистов: идут за нами следом, идут. И — зорька хорошая.
Александр ХолодиловСЕЛЬСКИЕ БУДНИ
Никогда Николай Федорович не получал столько писем, как той памятной зимой. По счастливой случайности Указ о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда был опубликован в декабре, в день его рождения. Поздравления он получал вплоть до самой весны.
Не скрою, я тоже был искренне рад за Николая Федоровича. Давно знакомы мы с ним, так что не с чужих слов знаю, что «Золотая Звезда» Героя им честно заслужена.
Имя его в Указе соседствовало с именами знатных тружеников ленинградской деревни — бригадира, звеньевого, доярки. Эти люди тоже хорошо знакомы мне. Они отличились в поле, на ферме. А какой мерой измерить заслуги перед Родиной секретаря горкома партии? Ведь его труд не учтешь ни в гектарах, ни в тоннах…
С чего начать о нем рассказ?
В памяти оживают события разных лет. Менялись у Николая Федоровича должности, а призвание оставалось одно — партийная работа.
И все же как ни ярки сегодняшние будни, рассказ свой начну не с них, а с не столь отдаленного прошлого, без которого, мне кажется, не понять сегодняшнего Федорова.
В 1944 году, после ранения, он приехал на побывку в Лугу. Пришел в райком, чтобы стать на партийный учет. Его встретил там человек, сидящий в инвалидной коляске. Приветливо улыбнулся, посмотрел документы и по-дружески разговорился с солдатом:
— Скоро сев, а в Волошове еще нет председателя сельсовета, — задумчиво сказал он. — Вот опять оттуда звонили и спрашивали, нет ли кого на примете…
И вдруг, оживившись, спросил:
— А вы в отпуск надолго? Как дома? Отец, мать живы-здоровы?
Узнав, что отпуск дан солдату на три месяца, что он еще до войны выполнял комсомольские поручения по ликбезу и другим важным делам, человек в коляске предложил Федорову:
— Вам, как коренному лужанину, и карты в руки. Пошлем вас председателем в Волошовский сельсовет. Не возражаете? А с военкоматом договоримся. Заходите завтра, обсудим все, что касается вашей новой работы. — И он крепко пожал солдату руку.
Человека в коляске с чьей-то легкой руки лужане называли Железным Алешей или четвертым секретарем райкома. Николай Федорович о нем много слышал еще до войны.
Алексей Николаевич Васильев организовывал в Луге колхозы. Темной ночью в Великом Селе его, сидевшего у освещенного окна, достала кулацкая пуля. Врачи, богатырский организм и огромная воля помогли выжить, но из-за паралича ног на всю жизнь он остался прикованным к коляске. Болезнь не сломила его. Железный Алеша остался в строю. В ту военную пору он возглавлял в райкоме партии сектор учета. Но не эта скромная должность определяла его общественное положение. Когда секретари райкома находились в разъездах, он без них решал многие вопросы. Ему было дано на то право. Русоволосый парень понравился ему с первого взгляда.
И все же стать председателем сельсовета Николаю Федоровичу было не суждено. Сделали его инструктором райкома комсомола. За ним закрепили самый дальний в районе Волошовский куст. От Луги туда — тридцать четыре километра. И то если идти лесом, напрямик. В ту пору райком комсомола не мечтал ни о машине, ни о мотоцикле. Да если бы они и были, то все равно Волошово не стало бы ближе к Луге. Машины ходили только до Серебрянки, а дальше начиналась такая дорога, по которой с трудом пробирались и на телегах.
В райкоме партии был заведен такой порядок: кто бы ни посылал комсомольских и партийных работников в командировку, обязательно просил зайти перед отъездом к Алексею Николаевичу, потому что дорожили его советом, считались с его мнением. Напутствуя Федорова, Алексей Николаевич говорил ему:
— В волошовских колхозах пока мало коммунистов. Упор делай на комсомольцев, молодежь. Через них решай вопросы. Вникай во все. Раз ты коммунист — будь бойцом. Вернешься — потолкуем обстоятельнее.
В воспоминаниях о своем наставнике у Федорова есть такие строки:
«Он встречал нас, как братьев, звал по имени, однако такое обращение было далеко от панибратства. Спустя годы, когда у меня прибавилось и знаний, и опыта, я часто вспоминаю манеру Алексея Николаевича разговаривать, его немногословную речь, его живые наблюдательные глаза. С ним всегда хотелось выговориться, потому что мы знали, что тебя слушают с неподдельным интересом. Алексей Николаевич, выслушав тебя до конца, по-дружески, но обстоятельно разбирал твои ошибки и промахи, подсказывал, как надо было поступить в том или ином случае. Актеры говорят, что дар сопереживания необходим людям их профессии. Плох тот партийный работник, который глух к чужой беде, — ему не понять людей, к нему они не пойдут. Алексей Николаевич, слушая меня, загорался, глаза его поблескивали, и временами он прерывал меня и говорил: «Какой это замечательный человек! Ты его не упускай из виду. Коммуниста из него растить надо!»
Только теперь, с высоты прожитых лет, я по-настоящему оценил огромное воспитательное значение бесед Алексея Николаевича с начинающими партийными и комсомольскими работниками. Он обладал редким даром убеждать, притягивать к себе людей, умел в ворохе фактов выбирать главный, характерный для сегодняшнего дня, окрылять собеседника, зажигать его своей идеей. Мне повезло, что в начале моего жизненного пути я прошел школу у настоящего коммуниста. Он мне привил вкус к партийной работе. И за это я ему благодарен на всю жизнь».
В сегодняшнем Федорове очень много от Алексея Николаевича Васильева, повторившего подвиг Николая Островского. Та же простота, та же вдумчивость, та же чуткость, страстная партийная заинтересованность в судьбе каждого человека, принципиальность и высокая требовательность. Не пройди Николай Федорович выучку и закалку у настоящих коммунистов, может, он и не раскрылся бы с такой полнотой как партийный вожак. Не зря к Федорову, как в свое время к Васильеву, тянет людей. Они несут ему свои заботы, радости, горести и сомнения. И не потому, что он безудержно добр. Нет, бывает, и отказывает в просьбах, но отказывает так, что люди уходят от него без обиды, понимая правомерность его решения. И все знают: Николай Федорович не дает пустых обещаний, но если уж скажет слово, то можно ему верить.
Авторитет его идет не от должности. Федоров подкупает человечностью, открытым сердцем, партийной принципиальностью.
Мне не раз доводилось видеть, как Николай Федорович ведет прием, как он разговаривает с коммунистами, когда бывает в совхозах или на промышленных предприятиях, как он их слушает. Меня всегда в нем поражало сильно развитое чувство сопереживания — то самое чувство, которым был щедро наделен Алексей Николаевич Васильев, Железный Алеша.
И вот уже восемь лет Федоров — первый секретарь Тосненского горкома партии. После Луги ему было нелегко осваиваться на новом месте. Новые люди, новые характеры, огромные объемы производства овощей, молока, мяса, солидная промышленность. Один штрих: здешние совхозы дают Ленинграду почти половину производимых у нас в области овощей. Под силу ли окажется новая работа, найдет ли себя секретарь горкома на новом месте? Николай Федорович чистосердечно признается, что первое время робел, не чувствовал в себе былой уверенности, хоть и проработал до этого первым секретарем в Луге ни мало ни много — десять лет.
Поначалу у него нет-нет да слетало с языка: «А вот у нас в Луге…» Замечал кое у кого улыбки после этих слов. Дескать, Николай Федорович, здесь не Луга, а Тосно, здесь посложнее. Федоров понимал это.