После рабочего дня собрались в красном уголке. Петр встал за покрытый кумачом стол, обвел взглядом знакомые лица и начал так:
— Как знать, может, хлеб, который вы сегодня ели за обедом, выращен в наших степях, на казахстанской земле. Но вы должны знать, что в земле той немало могил, где лежат и наши питерцы, отдавшие свою жизнь за Советскую власть. У нас в Ново-Шульбе люди помнят имена этих большевиков — матроса-балтийца Григория Зинченко и красногвардейца Петроградского гарнизона Сулиза, которые пришли туда по воле партии, принесли свет ленинской правды и подняли бедноту на борьбу за власть Советов, а потом геройски дрались в партизанских отрядах против Колчака и Анненкова и погибли под белогвардейскими шашками. И лучший памятник этим героям-питерцам — это наш колхозный хлеб, который мы сегодня растим там и с каждым годом будем давать все больше, потому что земля у нас богатая и люди работают не за страх, а за совесть. Но живется им пока еще трудно, коптилки жгут в хатах, а уж чтобы трактор отремонтировать, втулку какую-нибудь на станке выточить, — и говорить нечего: электричества-то нет! А у вас, товарищи, на складе без всякой пользы лежит что? Вспомните-ка! Лежит-пылится самая настоящая передвижка…
Договорить Петру не дали. Рабочие тут же проголосовали за резолюцию собрания: как можно скорей отремонтировать динамо-машину, изготовить к ней запасные ходовые части и механизмы, собрать нужный слесарный инструмент и все это послать в дар механизаторам и жителям Ново-Шульбинской МТС. Руководить работами взялись цеховой парторг Опарин и бригадир по ремонту оборудования Дмитриев.
Петр, который сам провел на заводе, в цеху, почти весь свой отпуск, хорошо знал этих людей — на них можно было положиться, поэтому, когда пришло время возвращаться в Ново-Шульбу, он уезжал в полной уверенности, что рабочие-коминтерновцы не подведут, слово свое сдержат…
Чуть покачиваясь, крутилась пластинка на суконном диске, острая игла, легко касаясь бороздки, творила музыку, песню, хор:
Мы наш, мы новый мир построим.
Кто был ничем, тот станет всем!
То прислушиваясь к патефону, то заглушая его голосами, ново-шульбинцы в едином порыве пели «Интернационал». Их глаза не отрывались от налитой электрическим светом стеклянной лампочки.
Петр, стоявший вместе со всеми, незаметно поглядывал в сторону мастерской, откуда доносилось тарахтенье движка, чутко вслушивался и, казалось, слышал ровное гудение динамо-машины. «Все в порядке, теперь не собьется, не остановится», — радостно повторял он про себя.
Свет в лампочке подрагивал, но накал был ярок, прочен.
В тот же день, после митинга, в Ленинград, на кожзавод «Коминтерн» полетела телеграмма:
«Благодаря вашей братской помощи в нашем селе люди впервые увидели лампочку Ильича. Да здравствует союз рабочих и крестьян! Мы будем трудиться не покладая рук, чтобы сделать колхозы большевистскими, а колхозников зажиточными».
— По нынешним временам и масштабам невелико, кажется, дело, — говорит Петр Яковлевич, — а ведь лет двадцать эта наша передвижка давала ток эмтээсовским мастерским, освещала клуб и дома. Главное же, думаю, в том, что обыкновенная электрическая лампочка зажгла в людях веру, сделала ее светлей и крепче…
С зимы в МТС начала поступать новая техника, пришли и комбайны «Коммунар». Дел у Петра прибавилось: нужно было наладить учебу комбайнеров, которые знали эту машину только по схемам и плакатам. А едва сошел снег, едва заурчали тракторные моторы на быстро сохнущей земле, как Миронова завертел, закрутил тот, ставший уже привычным ритм будней, когда неделями не бываешь дома, не видишь жены и детей, ночуешь, где застала ночь, ешь и спишь на ходу.
Осень принесла отменный урожай. Собирали до тридцати с лишним центнеров пшеницы, до сорока пяти — ячменя. Люди работали до седьмого пота.
В один из погожих дней Петр лишь к рассвету вернулся из дальнего колхоза, где только-только вышли на поля три новеньких «Коммунара», и ему не терпелось поскорей сообщить на центральную усадьбу о том, как ведут себя наши комбайны на жатве. Не успел заскочить домой, как вдруг увидел — к МТС в облаках пыли подкатывают легковые машины. К ним уже сбегались люди, привлеченные не столь уж частым посещением начальства. Еще издали Петр заметил среди тех, кто выходил из машин, человека, показавшегося ему знакомым, и глазам своим не поверил: Киров! Сергей Миронович!
Коренастый, невысокого роста, был он в запыленных сапогах, в неизменном своем френче защитного цвета, в такой же фуражке.
Направленный в Казахстан Центральным Комитетом партии для оказания помощи в организации уборки урожая и хлебосдачи, Киров ездил по областям, знакомился с обстановкой на местах, принимал, где нужно, необходимые меры. И вот оказался в Ново-Шульбе.
Поздоровавшись с обступившими его колхозниками, Киров поинтересовался, есть ли в МТС комбайны, сколько их, как они работают в поле, нельзя ли посмотреть их в деле.
Без промедления выехали в колхозы — сперва в артель имени Петровского, потом в «Завет Ленина» и в колхоз «Земля и труд». Где бы ни останавливались, Петр, поехавший вместе с политотдельцами, ни на шаг не отставал от Кирова, ловил каждое его слово. Очень хотелось Петру признаться, что он тоже из Ленинграда, что неоднократно видел и слышал Сергея Мироновича, но — постеснялся, счел неудобным занимать такого большого человека пустяками.
Киров внимательно наблюдал за работой хлебоуборочных машин, пытливо расспрашивал комбайнеров, выслушивал их суждения об этой сложной машине, вникал в каждую мелочь, давал дельные советы. Затем сам взобрался на штурвальный мостик и проехал на «Коммунаре» по полю.
Часть хлебов под тяжестью налитых колосьев полегла. В этом случае уборку лучше всего вести в одну сторону — против полегания, но это строжайше запрещалось, так как тракторные агрегаты жаток делали холостые перегоны, расходуя горючее. Поэтому косовица велась в двух направлениях. А это приводило к потерям зерна.
Такое положение не ускользнуло от глаз Кирова. «Для страны хлеб сейчас самое главное, — решительно сказал он. — Сбережем богатый урожай — окупим все расходы». И предложил находившимся тут же работникам «Облтрактора» разрешить вести косовицу полеглых хлебов в одном направлении, а перерасход топлива актировать.
Узнал Киров и о другой здешней трудности. Ряду колхозов, разбросанных на степных просторах, приходилось вывозить зерно на хлебоприемные пункты за восемьдесят — сто километров. С автотранспортом было туго, а на конных подводах и на волах такой урожай скоро не вывезешь. «Надо открыть глубинные приемные пункты непосредственно в отдаленных колхозах», — предложил Киров.
На следующий день, когда он был уже вдали от этих мест, в Ново-Шульбу в срочном порядке прибыл представитель «Заготзерна», который и организовал приемку зерна в хлебостави прямо в хозяйствах.
— Никогда у Сергея Мироновича слово не расходилось с делом, — замечает Петр Яковлевич. — Вот чему мы учились у него. Да и сегодня кое-кому не мешало бы поучиться этому золотому большевистскому правилу…
Через три месяца, зимой, в декабре, Петр догуливал в Ленинграде последние дни отпуска. В кармане у него уже лежал обратный билет, а первого декабря в Таврическом дворце было назначено собрание партийного актива с докладом Кирова. У Петра имелось приглашение на актив, и он с нетерпением ждал этого собрания.
Но оно не состоялось. Вечером стало известно, что Сергея Мироновича Кирова нет в живых, что он погиб от подлой пули из-за угла…
Петр уезжал на поезде чуть раньше «Красной стрелы», увозившей гроб с телом Кирова в Москву. Дорожная ночь прошла почти без сна, а когда рассвело, Петр встал у вагонного окна. Весь путь до столицы был устлан еловыми ветками. Мелькали телеграфные столбы, обвитые траурными полотнищами. Проплывали перроны, станции и полустанки, на которых с глубокой ночи, невзирая на трескучий мороз, в ожидании скорбного поезда стояли сотни, тысячи людей, пришедших сюда, чтобы отдать последнюю дань любви и уважения, отвесить последний земной поклон.
— Помните, какие замечательные слова сказал Киров о Казахстане? — спросил после минутного молчания Петр Яковлевич и произнес их по памяти: — Долго спала казахстанская степь, но большевики разбудили вековую тишь…
Петру исполнялось тридцать лет. Думали справить по этому случаю праздник в своем ново-шульбинском домике, в котором и прожили-то всего ничего: ведь покуда не построились, ютились по чужим углам, снимая жилье. Но жизнь распорядилась иначе.
Однажды, вернувшись из Семипалатинска, куда выезжал по вызову обкома, Петр сказал жене: «Собирайся, Зоя, едем в Зыряновск».
Есть люди, о которых говорят, что судьба бросала их то туда, то сюда. У мироновской судьбы было точное имя — воля партии. Он получил направление секретарем в Зыряновский район.
Попав в новые края, Миронов оказался там, где на заре Советской власти питерские рабочие, обуховцы и семянниковцы, основали первые земледельческие коммуны. И ему вместе с другими коммунистами выпала честь продолжать, закреплять, растить то дело, за которое отдали жизни первокоммунары.
— Память о тех коммунарах, зверски убитых белогвардейцами и кулаками, жила в народе, — говорит Петр Яковлевич. — Не забыты были и здешние герои-партизаны из отрядов «красных горных орлов», их славный командир Ушанов, которого белые сожгли в пароходной топке. Но тогда не было здесь ни обелисков, ни Бухтарминского моря, ни Первороссийска. Ведь шел только тридцать пятый год…
Зыряновский район был богат от природы, но поистине далек и глух. Миронову, как и другим райкомовцам, приходилось много ездить по отдаленным хозяйствам, раскиданным то в прииртышских поймах, то на горных альпийских лугах, то в дремучих лесах, и здесь Петр столкнулся с тем, что знал лишь понаслышке. В этих медвежьих углах целыми поселениями жили староверы-кержаки, бежавшие сюда от преследования православной церкви еще при царе. Эти изгои, люди, духовно и душевно искалеченные религиозным фанатизмом, жили замкнуто, отгороженно, свято блюдя заветы старой веры, граничившие с дикостью. Казалось, никакие ветры времени не в силах задуть в их темные избы, взломать тяжелые запоры. И хотя были раскольники объединены в артели, к новой колхозной жизни относились недоверчиво.