равно мы доносим трепет сердца через глаза артиста.
У нас было единомыслие. Не было разногласий, споров, ссор. Мне нравилось, как он работает: человек очень точный, дисциплинированный. Леня удивительно техничен. Например, при озвучивании он просто снайпер: мгновенно попадает в свою речь. Замечательно озвучивает. Леня пластичен, развит физически. Однажды на моей картине вдруг встал на голову. Я даже не пытался ему это предложить, потому что не знал, сможет ли он такое осуществить. Леня очень внутренне артистичен. В нем все: и любовь к поэзии, и умение сочинять стихи. Я считаю, что “Сказка про Федота” — крупное литературное произведение, единственное в таком жанре за все семьдесят лет. Я о таком просто не могу не сказать, и написана она крупным поэтом…
Мне очень хотелось бы использовать Леню так, чтобы он был контрапунктом к роли, а не брать его как иллюстратора к ней. Помню, я пригласил его на роль в фильме “О бедном гусаре замолвите слово”. Мне нужен был добродушный дурак. Пришел Филатов и очень понравился, но я сказал: “Нет”. Потому что это не совпадает никак. Это был тонкий, нервный, в чем-то изломанный, очень современный человек, а мне нужен был костюмный простак, то, что сыграл Садальский. Он в этой роли очень попадал. Простая наивность — это то, что я тогда еще в Лене не увидел. У него прекрасное чувство юмора. В нем много иронии, он по-доброму подтрунивал над актерами, партнерами по роли. Вообще, у нас в группе была такая ироническая атмосфера, мы все друг над другом подсмеивались, подтрунивали, постоянно шутили…»
Юбилей. Леониду — 50 лет
Мотив Атиллы Йожефа
Когда душа
Во мраке мечется, шурша,
Как обезумевшая крыса, —
Ищи в тот миг
Любви спасительный тайник,
Где от себя возможно скрыться.
В огне любви
Сгорят злосчастия твои,
Все, что свербило и болело,
Но в том огне
С проклятой болью наравне,
Имей в виду, сгорит и тело.
И если ты
Платить не хочешь горькой мзды
И от любви бежишь в испуге —
Тогда живи,
Как жалкий зверь, что акт любви
Легко справляет без подруги.
Пусть ты сожжен,
И все ж — хоть мать пытай ножом! —
Покой души в любви и вере.
Но та, к кому
Я шел сквозь холод, грязь и тьму,
Передо мной закрыла двери,
И боль во мне
Звенит цикадой в тишине,
И я глушу ее подушкой, —
Так сирота
С гримасой плача возле рта
Бренчит дурацкой погремушкой.
О, есть ли путь,
Чтоб можно было как-нибудь
Избавить душу от смятенья?..
Я без стыда
Казнил бы тех, чья красота
Для окружающих смертельна!..
Мне ль, дикарю,
Носить пристойности кору,
Что именуется культурой?..
Я не хочу
Задаром жечь любви свечу
Перед божественною дурой!..
Дитя и мать
Вдвоем обязаны орать —
Всегда двоим при родах больно!
Во тьме дворов,
Рожая нищих и воров,
Вы, женщины, орите: больно!
В чаду пивных,
Стирая кровь с ножей хмельных,
Вы, мужики, орите: больно!
И вы, самцы,
Уныло тиская соски
Постылых баб, орите: больно!
И вы, скопцы,
Под утро вешаясь с тоски
На галстуках, орите: больно!
Ты, племя рыб,
С крючком в губе ори навзрыд
Во все немое горло: больно!
Моя же боль
Сильней означенной любой,
Ее одной на всех довольно.
И тот из вас,
Кто ощутит ее хоть раз,
Узнает, что такое «больно»!
Ты, майский жук,
Что прянул точно под каблук,
Всем малым тельцем хрустни: больно!
Ты, добрый пес,
Что угодил под паровоз,
Кровавой пастью взвизгни: больно!
Пусть адский хор,
Растущий, как лавина с гор,
Ворвется грозно и разбойно
К ней в дом — и там,
Бродя за нею по пятам,
Орет ей в уши: очень больно!
И пусть она,
Разбита и оглушена,
Поймет среди орущей бойни,
Что не любви
Пришел просить я, весь в крови,
А лишь спасения от боли…
«— Леонид Алексеевич, что значит музыка в вашей жизни?
В Барвихе, после операции. Последняя сказка
«В огне любви
Сгорят злосчастия твои…»
— Я человек немузыкальный. Совершенно лишен слуха, видимо, поэтому все время что-то напеваю. С самой ранней юности я имел отношение к песенному творчеству. На мои стихи еще в театральном училище друзья писали песни. Потом я попил в театр, где очень любят и ценят музыку. Однако музыка — мощный компонент не только любого зрелища, но и индивидуального творчества. Люблю писать стихи под музыку, правда, не всегда это удается, но музыка очень вдохновляет. Стараюсь развить свой слух… В фильме, который я сейчас снимаю, будет много музыки — в него войдут произведения Гайдна, Вивальди, Скарлатти…»
«Любовные похождения» в Париже
1992 год. Это было непростое время, время перестройки, и осознали мы это значительно позже. Как верны слова восточных мудрецов: «не дай вам бог жить во времена великих перемен». Время очень сложное, напряженное, все живут в ожидании чего-то необычного, какой-то свободы, но какой? Каких-то изменений, но каких? Никто конкретно ответа не знал.
Лене свойственно все воспринимать близко к сердцу. Он человек очень гражданственный, поэтому все новости, вести, которые тогда появились, он слушал, сидя на ковре, поджав под себя ноги и непрерывно глядя на экран: то Литва, то Тбилиси… Все замирали вокруг, когда он смотрел новости, политические передачи, потом все увиденное очень бурно обсуждалось, на таком нерве, так активно; и эти дискуссии становились частью нашей жизни. Такое открытое диссидентство, протест против всего старого и поддержка всего нового, — а что это за собой несет, никто не знал. Всем хотелось изменений, но каждый представлял эти изменения по-своему, поэтому пришли к тому, что радость ожидания сменилась разочарованием и апатией в обществе. Старое разрушилось, а новое создавалось очень медленно и не так, как хотелось. Кинематограф находился в запустении все эти 10 лет. Развалены все структуры, производственные и творческие. Люди разбегались, кто торговал всем на свете, кто становился челноком, кто чем был занят… Чтобы создать фильм, нужны были немыслимые усилия: и к доставанию средств, и к организации процесса съемок. Доходило до анекдота: инвесторы могли дать шампанское и сказать: продайте это шампанское, а на эти деньги снимите фильм, потому что в качестве спонсорской поддержки мы можем дать только товар, а не деньги. Такой же анекдотичный случай был на нашей студии, когда к нам пришел режиссер Евгений Матвеев. Тогда он искал средства на свой фильм «Любить по-русски», и совхоз «Белая дача», где он был почетным колхозником, предложил ему покупать огурцы дешевле в колхозе, а затем продавать дороже в Москве, а на вырученные деньги снимать кино. И люди серьезно за это брались, потому что не знали, как выходить из сложившейся ситуации. Потихоньку у нас стала появляться такая профессия, как продюсер, которая до сих пор достаточно загадочна: Кто такой продюсер? Что он должен делать? Откуда должен брать деньги?
И именно в это тяжелое время перестройки Лене пришлось стать режиссером и начать снимать свой второй фильм «Любовные похождения Толика Парамонова». Сценарий им был написан по собственной пьесе «Свобода или смерть». Эта повесть посвящена диссиденту, который в России писательствует и считает себя таким истинным борцом за свободу, добивается отъезда на Запад. События происходят в 80-е годы, во время правления Черненко. Герой добивается отъезда во Францию непростым путем, он предает своих товарищей, сдает их КГБ, говоря, что они делают подпольный журнал, уезжает. Там, в Париже, он волею судьбы понимает, что его литераторство никому не нужно. Это ничтожество возомнило себя великим литератором и великим борцом. На Западе он опять в борьбе, теперь уже примыкает к коммунистам из Латинской Америки, так как он не бороться не может и практически погибает на коммунистической тусовке-демонстрации, глупо, неожиданно для самого себя, выстрелив во французского полицейского, за что и был расстрелян на месте.
Казалось бы, такая странная судьба — демократа-коммуниста. По тем временам, когда картина задумывалась, герой был необычайно актуален, потому что тогда происходила сильная трансформация общества, которую понять умом было очень тяжело. Когда я смотрю трансляцию Рождества из Кафедрального собора и вижу со свечами людей, которые раньше были на митингах, были членами КПСС и страшными атеистами, для меня становится загадкой их поведение. Загадкой в том смысле, что я не знаю, когда они были искренними? И это страшный момент, когда ты не знаешь, когда человек был искренен, что, собственно, и рождает недоверие в обществе. Что интересно, когда подозреваешь этих людей и думаешь, когда они были искренними, сейчас или тогда, вдруг понимаешь, что они могли быть искренними и тогда, и сейчас, это определенное состояние их души и характера. Они верят своему лицемерию. Леня это очень хорошо уловил в своем герое. Это был трагифарс, вернее, попытка создания трагифарса, что само по себе тяжело, потому что трагедию в чистом виде в наше время создать невозможно и с фарсом такие же большие сложности. Необходимо какое-то удивительное сочетание времени и места для того, чтобы что-то создать в этом жанре, и именно тогда такое было время, время самого трагифарса, и фильм удивительно бы прозвучал, выйдя на экраны. Судьба фильма была очень непростая, съемки начинались, потом опять замораживались, потом Леня пускался в поиски денежных средств, и тогда я, киновед и кинокритик, которая только писала и читала, как и многие другие в то время, стала приобретать новую профессию — продюсера. Мы обивали пороги, искали средства, и средства были найдены. Президент банка, который финансировал картину, обожал искусство и всячески поддерживал его. Правда, иногда деньги задерживались, поэтому время от времени приходилось навещать банкира, деликатно напоминая о сроках. Встречи эти были незабываемые. Президент, очень обаятельный кавказский человек, обожал пение и часто исполнял нам свой любимый репертуар. Однажды, мы с директором фильма и бухгалтером тоже запели на три голоса «Тбилисо», чем привели его в восторг, и деньги были незамедлительно перечислены.