А Тет-Бу, пожалуй, в самом деле отправится на своей яхте в погоню за Лермонтовым. Вот комедия.
Мне жаль Лермонтова: он дурно кончит. Он не для России рожден. Его предок вышел из свободной Англии со своей дружиной при деде Петра Великого. А Лермонтов великий поэт.
[Оммер де Гелль. Из письма к подруге в переводе кн. П. П. Вяземского. «Русский Архив», 1887 г., т. III, кн. 9, стр. 131–133]
Лермонтов сидит у меня в комнате в Мисхоре, принадлежащем Ольге Нарышкиной, и поправляет свои стихи. Я ему сказала, что он в них должен непременно упомянуть места, сделавшиеся нам дорогими. Я между тем пишу мое письмо к тебе.
Как я к нему привязалась. Мы так могли быть счастливы вместе! Не подумай чего дурного; у тебя на этот счет большой запас воображения. Между нами все чисто. Мы оба поэты.
Я сговорилась идти гулять в Симеиз и застала его спящим непробудным сном под березой. Вот вся канва, по которой он вышивал.
[Оммер де Гелль. Из письма к подруге в переводе кн. П. П. Вяземского. «Русский Архив», 1887 г., т. III, кн. 9, стр. 134]
Г-ЖЕ ОММЕР ДЕ ГЕЛЛЬ[468]
Под сенью высохшей березы,
Чью зелень разметали грозы
Давно исчезнувшей весны,
Сажусь, усталый, у дороги
И долго слушаю в тревоге
Великий голос тишины.
Вдали, я вижу, тень белеет,
Живая тень все ближе веет
Благоуханьем и теплом.
Она скользит проворным шагом,
И вдруг взметнулась за оврагом
И тонет в сумраке ночном.
То пыль дорожная крутится,
То стая мертвых листьев мчится;
То ветра теплая струя
Пахнула смутным дуновеньем;
То проскользнула по каменьям
С волнистым шелестом змея.
Измучен призраком надежды,
В густой траве смежаю вежды
И забываюсь, одинок,
Но вдруг развеян сон унылый:
Я слышу рядом голос милый,
Прикосновенье милых ног.
[Французское стихотворение Лермонтова в переводе М. Лозинского. Сушкова, стр. 414–415]
[Шхуна «Юлия», 5 ноября 1840[469] ]
Тет-Бу доставил нас на своей яхте «Юлия» в Балаклаву. Вход в Балаклаву изумителен. Ты прямо идешь на скалу, и скала раздвигается, чтобы тебя пропустить, и ты продолжаешь путь между двух раздвинутых скал. Тет-Бу показал себя опытным моряком.
Он поместил меня в Мисхоре, на даче Нарышкиной. Но на суше ему не совсем удалось, как ты скоро увидишь. Мисхор несравненно лучше Алупки со всеми ее царскими затеями. Здесь роскошь скрывается под щеголеватой деревенской простотой. Я уже была готова увенчать его пламя; но приехал Лермонтов и, как бурный поток, увлек все венки, которые я готовила бедному Тет-Бу. Это выходило немного из моих расчетов; но я была так счастлива! Поездка в Кучук-Ламбад была решительным кризисом.
Я уговорила г. де Гелль, ложась спать, чтобы он сходил на другой день посмотреть на ялтинском рейде, что там происходит. Я приказала моей девушке съездить в ту же ночь в моей коляске, которая тут же стояла у подъезда, в Ялту, и проведать Лермонтова. Она вернулась к утру и сказала мне, что он будет около полудня. У меня была задняя мысль, что Лермонтов еще не уехал в Петербург и будет у меня со своими объяснениями, все же, что ни говори, возмутительного поступка в Кучук-Ламбаде; я ожидаю его и готовлюсь простить его шалость.
[Оммер де Гелль. Из письма к подруге от 5 ноября 1840 г. в переводе кн. П. П. Вяземского. «Русский Архив», 1887 г., т. III, кн. 9, стр. 136]
Лермонтов мне объяснил свою вчерашнюю выходку. Ему вдруг сделалось противно видеть меня, садящуюся между генералом Бороздиным и Тет-Бу-де-Мариньи. Ему стало невыносимо скучно, что я буду сидеть за обедом вдали от него. Он не мог выносить притворных ласк этого приторного франта времен Реставрации.
Я сильно упрекнула его в раздражительности, в нетерпении. — «Что же мы должны делать при всем гнете, который тяготит на нас ежеминутно? Разве много один час потерпеть? Вы не великодушны».
У него такое поэтическое воображение, что он все это видел в бильярдном павильоне, когда мы там были вдвоем, и выпрыгнул в окно, увидав своего Венецианского Мавра. Его объяснение очень мило, сознайся; я его слушала и задыхалась.
Он, вообрази себе, так ревнив, что становится смешно, если бы не было так жаль его.
[Оммер де Гелль. Из письма к подруге от 5 ноября 1840 г. в переводе кн. П. П. Вяземского. «Русский Архив», 1887 г. кн. 9, стр. 138]
Лермонтов торопится в Петербург и ужасно боится, чтобы не узнали там, что он заезжал в Ялту. Его карьера может пострадать.[470] Графиня В[оронцова] ему обещала об этом в Петербург не писать ни полслова. Не говори об этом с Пропером Барант:[471] он сейчас напишет в Петербург, и опять пойдут сплетни. Он может быть даже вынужден будет сюда приехать, потому что дуэль еще не кончена. Выстрел остался за Лермонтовым; он это сказал перед судом и здесь повторяет во всеуслышание ту же песнь. Я это тебе все рассказываю, и мне в мысли только теперь пришло, что Лермонтов, его поэтический талант, все это для тебя то же самое, что говорить тебе о белом волке.
[Оммер де Гелль. Из письма к подруге от 5 ноября 1840 г. в переводе кн. П. П. Вяземского, «Русский Архив», 1887 г., т. III, кн. 9, стр. 139]
…Мне ужасно жаль моего поэта. Ему не сдобровать. Он так и просится на истории. А я целых две пушки везу его врагам.[472] Если одна из них убьет его наповал, я тут же сойду с ума. Ты наверное понимаешь, что такого человека любить можно, но не должно, скажешь ты. Ты, может быть, и права. Я, как утка, плаваю в воде, а выйду, отряхнусь, мне и солнца не нужно. Я вижу твое негодование. Ты ужасно добродетельна, но я лицемерить не люблю.
[Оммер де Гелль. Из письма к подруге от 5 ноября 1840 г. в переводе кн. П. П. Вяземского. «Русский Архив», 1887 г., т. III, кн. 9. стр. 140]
27 октября
Отряд выступил из лагеря при крепости Грозной по направлению к деревне Алде…
Подходя к деревне Алде, передовые казаки заметили, что жители этой деревни, встревоженные нечаянным появлением отряда, угоняют скот и, переводя его на левую сторону речки Гойты, следуют с ним в лес, покрывающий левый берег. Тотчас послана была за ними в погоню вся кавалерия, под командою полковника князя Голицына,[473] которая, нагнав неприятеля, напала на него и отбила до 700 штук рогатого скота и более 1200 овец.
Между тем на помощь к алдинским жителям собрались чеченцы из окрестных хуторов и начали выходить из леса, чтобы отбить захваченный у них скот. Тогда переведен был на левый берег речки Гойты авангард, состоявший из двух баталионов Кабардинского полка, под командою генерал-майора Лабынцова, который вступил в дело и после довольно продолжительной перестрелки принудил неприятеля оставить опушку и удалиться в лес. Потери с нашей стороны не было.
Отряд расположился в деревне Алде для ночлега. Из отбитой баранты отправлено в крепость Грозную, под прикрытием одного баталиона Куринского полка, 650 штук рогатого скота и 800 баранов, для вознаграждения потерь, понесенных казаками станиц Луковской и Калиновской, у которых часть скота угната была хищниками в нынешнем году; остальные розданы войскам отряда на порции. Баталион в ночь возвратился к отряду.
[Из Журнала военных действий отряда на левом фланге Кавказской линии с 18 октября по 19 ноября 1840 г. ]
28 октября
Отряд двинулся из Алды вверх по Гойте по направлению к Гойтинскому лесу, мимо деревень Мамакай-Юрт, Хысыр-Гелен и Ахшпатой Гойта, уже частью разоренных самим Шамилем. В Гойтинском лесу были устроены чеченцами довольно прочные завалы, но при наступлении авангарда они, сделав из-за них только несколько выстрелов, бросили оные и удалились в чащу леса. Здесь отряд должен был остановиться для переправы через Гойтинскую речку и канавы, прорезывающие Гойтинский лес. По устройстве переправ, когда отряд тронулся вперед и когда арьергард вошел в лес, то неприятель начал показываться со всех сторон, открыл сильный огонь и неоднократно бросался на цепь, но командовавший арьергардом генерал майор Лабынцев, чтобы удержать его стремление, остановил свои баталионы, несколько раз ходил в штыки и, оттеснив наконец чеченцев, вышел из леса, потеряв ранеными только трех нижних чинов.
После этого отряд двинулся к Урус-Мартану… Отряд, заняв Урус-Мартан, перешел через реку и остановился на оной лагерем.
[Из Журнала военных действий отряда на левом фланге Кавказской линии с 18 октября по 19 ноября 1840 г. ]
29 октября
Отряд двинулся из Урус-Мартана по направлению к Гехи.
…[Сотню казаков] под начальством генерал-лейтенанта Галафеева[474] [я] направил… влево, для истребления хуторов: Казыр, Татархан, Малачи и Ханкерик-Рошни и двух больших деревень Шуашп-Юрта и Малыча-Юрта…
В первых двух хуторах отряд не встретил никакого сопротивления и, истребив как строения, так и найденные в них запасы, направился к Ханкерик-Рошни. Здесь неприятель был уже в сборе…; но чеченцы после небольшой перестрелки оставили аул и удалились в лес. Дома и найденные в них запасы преданы огню… От Ханкерик-Рошни генерал-лейтенант Галафеев пошел в Шуашп-Юрт. Эта большая деревня расположена вдоль самой опушки леса, и жители оной, не ожидавши прибытия наших войск, уже в виду их уводили в лес свои семейства и вывозили пожитки. И здесь чеченцы по обыкновению своему перестреливались с цепями и теснили арьергард. В Шуашп-Юрте найдены были большие запасы хлеба и много имущества.