Вскоре она замедлила бег, потом вовсе остановилась и стала прислушиваться. Все суета и крики остались позади, вокруг был только шум леса. «Слишком быстро бежала!» – с насмешкой подумал он. Слишком быстроногие девицы на Ярилиных празднествах остаются одни, и на лице Кривуши действительно промелькнуло что-то вроде досады.
Зимобор осторожно обошел ее, приблизился сзади на расстояние вытянутой руки и осторожно шепнул:
– Постой, красавица, не беги от меня!
Кривуша быстро обернулась, настороженно обшаривая взглядом темный куст, но никого, конечно, не увидела. Девушка растерянно завертела головой, а Зимобор снова обошел ее, чтобы оказаться за спиной.
– Кто здесь? – хрипло подала наконец голос Кривуша. – Ты где?
– Я здесь, – шепнул Зимобор, надеясь, что она не узнает его голос.
– Я тебя не вижу.
– И не увидишь, пока не покажусь.
– Кто ты?
Но незаметно было, чтобы Кривуша испугалась, как испугалась бы всякая девушка, обнаружив, что с ней говорит кто-то невидимый. В этом мире были свои порядки, и невидимый собеседник в лесу был еще не поводом, чтобы кричать и бежать без оглядки.
– Тот, кто за твоей любовью пришел, красавица! – шепнул Зимобор, стараясь, чтобы его голос звучал обольстительнее.
Сердце его билось от волнения, как будто он и правда хотел добиться Кривушиной любви. На ее лице было настороженное любопытство и ожидание, тоже волнение, глаза под опущенными цветочными головками венка блестели, и она все время оглядывалась, надеясь все-таки поймать хоть краешек тени ускользающего собеседника. Было время, когда она вот так же бегала по Девичьей роще там, в настоящем мире…
– Покажись! – потребовала она.
– Очень ты быстрая! – поддразнивая, ответил Зимобор. – Всякой я не стану показываться.
– А кому же покажешься?
– Только такой, которая меня больше всего любить будет.
– А как же я тебя полюблю, если не увижу? – Кривуша лукаво улыбнулась.
Она не знала, куда смотреть, поэтому прислонилась к березе и кокетливо теребила конец косы, иногда бросая невидящий взгляд в пространство. Она была так похожа на обычную живую девушку, но в глазах ее мерцал синеватый огонек, навевая холодную жуть и напоминая, что это – существо, лишь внешне схожее с живым.
– Сначала скажи мне, не любишь ли ты другого кого-нибудь? – продолжал Зимобор, снова переместившись и опять оказавшись у нее за спиной.
Теперь он был совсем близко и говорил ей почти в ухо, но она не тревожилась и не пыталась отодвинуться. От нее не веяло теплом, она была холодна, как дерево, к которому прислонялась, как земля, на которой стояла.
– Кого же другого мне полюбить? – Кривуша игриво пожала плечом. – У нас и хороших парней-то нет.
– У нас нет, – согласился Зимобор, – а… там?
– Где? – Кривуша опять обернулась, пытаясь его увидеть, и в лице ее показалась настороженность.
– Там, куда ты ходишь, – шепнул он ей в ухо. – Ведь ты ходишь туда, за Межу?
– Ну и хожу! – Кривуша с досадой дернула плечом.
– Зачем? – настойчиво допытывался ее невидимый собеседник. – Или там остался кто-то, кого ты любишь?
– Чтоб осина горькая его полюбила! – с яростью ответила Кривуша, но в ее светящихся глазах промелькнула боль, и у Зимобора сжалось сердце. Если можно любить за могилой, то она продолжала любить Горденю, но любовь мертвеца или ненависть одинаково губительны для живых. – Со света его сживу, проклятого! Не ходить ему по земле, не радоваться моей жизни загубленной! Приведу его сюда, хоть чего бы мне это стоило! Будет и он здесь, где солнце не светит, роса не ложится! Будет мой навсегда – не там, так хоть здесь!
– Как же он пойдет – ты же его ног лишила, он встать не может?
– В могилу без ног ходят! – Кривуша засмеялась, показав тесно сидящие мелковатые зубы, и вдруг лицо ее изменилось: – А ты откуда знаешь?
Она вдруг выбросила руку вперед и наугад вцепилась в рубаху Зимобора. И вскрикнула: для ее рук тепло живого тела было и нестерпимо горячим, и болезненным, и желанным. Зимобор рванулся назад, но из ее цепких пальцев было невозможно вырваться; Кривуша закричала, не помня себя от испуга и ярости.
Не пытаясь освободиться, Зимобор быстро сорвал с шеи мешочек с плакун-травой и ловко набросил шнурок на шею Кривуше.
Она разом оборвала крик и застыла, все еще держа его за рубаху, но не шевелясь. Лицо ее помертвело, потом вдруг дико исказилось, из груди вырвался такой неистовый вопль, что у Зимобора заложило уши и он невольно зажмурился. Весь мир резко и гулко содрогнулся, подпрыгнул, рухнул в Бездну; все внутри сжалось и похолодело, за горло схватила дурнота. Казалось, весь мир вывернулся наизнанку и само его тело тоже. Зимобор открыл глаза, стараясь уцепиться за дерево, но дерева под рукой не оказалось.
Зато на него буквально обрушился прохладный и влажный ночной воздух, сверху мигнули привычные звезды, и всем существом он ощутил, что снова находится в своем, живом мире. И здесь было почти светло: ночь прошла, и только тень деревьев заслоняла от глаз предрассветное светлое небо. Ноги стояли непрочно и вязли в чем-то мокром, кисловато пахло болотом.
Но не успел он сообразить, что все это значит, как что-то мохнатое и темное бросилось на него. Возле самого лица лязгнули зубы, и спасла его только многолетняя выучка, которая заставляет тело двигаться гораздо быстрее и вернее, чем может сообразить голова. Отскочив, Зимобор обнаружил в двух шагах от себя лежащего на земле волка. Барахтаясь, не находя прочной опоры среди мягких моховых кочек и холодных лужиц болотной воды, волк пытался встать. Ничего еще не понимая, Зимобор выхватил меч и в тот самый миг, как зверь снова повернулся к нему и приготовился прыгнуть, сам прыгнул навстречу и ударил клинком по шее.
Морда зверя ткнулась в мох, по шерсти наземь потекла черная кровь. И при виде крови Зимобор сообразил, что нужно делать. Многолетняя привычка требовала первым делом вытереть клинок, но сейчас была необходимость важнее, чем даже сохранность его дорогого булатного меча. Одной рукой приподняв рукоять, другой он провел по лезвию краем подола своей нижней рубахи, надрезал, оторвал длинный широкий лоскут, быстро протер клинок, снова поднял глаза…
Волка перед ним больше не было. На зеленом мху лежало человеческое тело с лужей крови возле шеи. Голова, почти отделенная от тела, лежала затылком вверх, но он сразу узнал Кривушу – ее толстую темно-русую косу, невысокий рост и сгорбленные плечи.
Зимобор погрузил оторванный лоскут в лужу крови, стараясь, чтобы дрожащие пальцы не коснулись ее: кровь оборотня прожжет до костей. Намокший лоскут стал холодным. Да, ее кровь была холодной. Холоднее этой болотной воды…
Лоскут уже весь пропитался темной кровью, опасный холод коснулся пальцев, и Зимобор огляделся, выискивая какой-нибудь широкий лист, чтобы завернуть в него добычу. Чуть поодаль качались заросли папоротника. Он шагнул туда, и вдруг за спиной полыхнуло. Зимобор мгновенно обернулся, не зная, чего ждать от мертвого оборотня.
Тело Кривуши было охвачено пламенем. Мертвый, синий огонь с диким, жадным ревом обвил ее разом всю, темно-синие, как молния в туче, искры били вверх столбом, и Зимобор отскочил, закрывая лицо рукой, хотя никакого жара не чувствовал. «Перун-Громовик!» – только и успел он подумать, подняв свободную руку, чтобы сделать перед собой знак Перуна, как столб синего пламени опал. Теперь на месте лежащего тела было лишь черное выжженное пятно. От Кривуши не осталось даже пепла.
Зимобор поднял голову, оглядел небо и верхушки деревьев, пытаясь сообразить, где же он находится и как отсюда выбраться. Мысли двигались еле-еле, и все в голове словно бы заржавело.
Белое облачко задрожало; на вершину ели упал первый солнечный луч, как ленточка легкого золота. Кончилась купальская ночь, и с новым днем наступило лето.
Пройдя уже знакомой дорогой, Зимобор вышел из леса на Прягину-улицу и сразу увидел Дивину возле ворот. Заметив его у лесного колодца, она не удивилась, а пошла ему навстречу.
– Принес? – спросила она, глядя на смятый лоскут в его руках.
– Принес.
– Давай.
Дивина только взглянула ему в лицо, как будто хотела сразу прочесть по нему все, что с ним случилось за ночь, но ничего спрашивать не стала.
– Иди домой, – она кивнула на ворота, – там на печке рыба, поешь. И не выходи пока никуда. Я потом приду.
И она поспешно ушла, унося лоскут с синей кровью оборотня – единственное лекарство для Гордени и двух других парней.
В этот день Зимобор ее почти не видел. До обеда народ отдыхал и отлеживался после вчерашнего буйства, потом Доморад начал собираться в путь – надо было готовить струги, перетаскивать в них поклажу. Дивина пропадала где-то на посаде, и Зимобор только мельком видел ее два или три раза, и каждый раз у него падало сердце. Ночью он почти не спал, ждал сам не зная чего, но никто его не тревожил – ни мертвые, ни живые.
На рассвете оба струга были готовы к отплытию. Провожать их пришли довольно многие, не исключая и воеводу Порелюта. Считалось, что он решил оказать честь отъезжающему Домораду, но гораздо чаще воевода косился на Зимобора и словно бы искал глазами кого-то возле него. Зимобор и сам искал ее – но Дивина не показывалась.
Некоторые девушки даже всхлипывали, прощаясь с молодыми полочанами, с которыми так сдружились за эти десять дней. К рослому Костолому жалась Ярочка – маленькая, шустрая девушка с Выдреницкой улицы. Печурка поцеловал на прощание Нивяницу, и при этом его мелкое личико приняло такое мягкое и нежное выражение, что стало приятным и почти красивым.
Родичи всех троих парней пришли поблагодарить Зимобора за оборотневу кровь – раны пострадавших от белой свиньи уже закрылись и можно было надеяться, что больные вскоре встанут. Принесли подарки – кое-какие съестные припасы, а Крепениха подарила ему совсем новую рубаху, видно шитую на Горденю, но и Зимобору она пришлась почти впору.