У всех славян имелись предания о Лесе Праведном. Они шли из той глухой, дремучей древности, когда лес был и единственной средой обитания человека, и защитой, и кормильцем, и главным божеством, тем и этим светом. Оттуда, из леса, приходило богатство – дичь, мех, дерево, мед, и там же можно было нарваться на смертельную опасность, попасть под падающее дерево, повстречать разъяренного зверя, завязнуть в болоте, просто заблудиться и сгинуть. Оттуда выходили зимой стаи голодных волков под предводительством своего хромого хозяина-оборотня, туда же уходили души умерших предков, навеки растворяясь в чащобе, чтобы потом лишь шепотом листвы и мерцанием болотных огоньков давать о себе знать потомкам. Лес Праведный был воплощением дремучей чащи, общим предком, повелителем мира на грани того и этого света, как и сам лес, способным богато наградить или жестоко покарать. Рассказывали, что заблудившихся или уведенных из дома детей он собирает у себя, оберегает, учит, а потом возвращает родителям. Зимобор слышал об этом, но не думал, что когда-то ему удастся повидать девушку, воспитанную Лесом Праведным. Впрочем, из Радогоща до той дремучей чащи на грани было гораздо ближе, чем из Смолянска.
Из бани Зимобор вышел уже совсем другим человеком – в чистой рубашке, одолженной ему Зоренем, влажные волосы подсыхали и завивались на концах в крутые кольца, только черевьи пришлось пока оставить сушиться, но и без них сразу было видно, что перед вами не водяной, а вполне приличный парень хорошего рода.
В избе уже сидела мать Дивины, зелейница Елага. Вошла она, как видно, только что и едва успела поздороваться с Доморадом, а теперь устроилась на лавке, устало уронив руки. Рядом на столе, на большом платке, высилась целая груда связанных в пучки разных трав. Дивина уже возилась, разбирая их, в избе висел густой, свежий запах земли, влаги и зелени.
Увидев Зимобора, Елага поднялась и поклонилась гостю. Зимобор отметил, что лицом мать и дочь совершенно не похожи, но в выражении глаз у них было что-то общее – какая-то тайна, скрытый намек на нечто важное.
– Здравствуй, матушка, извини, что незваны пришли! – Зимобор низко поклонился хозяйке. – Дочка твоя нас обласкала, накормила, спасибо вам, не сказать какое огромное! Что бы мы делали без вас – ума не приложу, пропали бы в болоте совсем!
– Ведь сам не знаешь, какую правду молвил, – пропали бы, истинно так! – Елага улыбнулась разговорчивому парню.
Глаза его смотрели ясно и весело, в искренней благодарности не было ни капли лести, и даже она, опытная женщина, чувствовала такое тепло в груди, как будто вдруг явился ее собственный родной сын.
– Ну ладно, ужинать будем. – Хозяйка убрала со стола свою добычу.
Дивина мельком улыбнулась и побежала к печи. Там уже был готов горшок, от которого поднимался запах вареной рыбы. В придачу к похлебке из речной рыбы с кореньями Елага каждому отрезала по маленькому кусочку хлеба, а Дивина потом заботливо собрала с доски все крошечки до самой маленькой.
– Тяжело вам приходилось тут? – расспрашивал женщин Зимобор.
– Еще бы не тяжело! – ответила Елага. – И теперь тяжело, а когда легче будет, только боги знают.
– Крепись, матушка, с этого лета гораздо лучше дела пойдут! Я ведь видел ваши зеленя[21] на полях – хорошие зеленя, дружные! Дадут Велес и Макошь хороший урожай, в Новый год из-за пирогов не увидите, кто напротив за столом сидит!
– Ох, тебе бы в волхвы-прорицатели пойти! – Елага снова улыбнулась. – Да, всходы есть, у нас хоть семенное зерно сохранилось, правда немного, но было что посеять. Пока вот будем репой, капустой, рыбой пробавляться. Каких-никаких мехов зимой набили…
– Ну, это по нашей части! – Доморад оживился. – Мы ведь и масло привезли, и ячмень… Есть и рыба, и немного мяса вяленого. У кого есть куница – пусть несут, будем менять.
– Есть у мужиков куница. – Елага кивнула. – Дал бы теперь Перун дождей хороших – урожай был бы лучше. Опять кору сосновую придется мочить да тереть – все хлеб. Ну ладно, отец, пойдем-ка я тебя в беседу провожу, устрою, тебе теперь лежать надо, вон, губы все синие. Дивинка тебе питье заварит, принесет. Пойдем.
Доморад поднялся, зелейница по привычке подошла помочь ему и поддержать, но внезапно раздался стук. Но шел он вовсе не от двери. Все четверо огляделись. Стук раздавался где-то совсем близко, прямо посреди стола. Нож, которым Елага только что резала хлеб, с рукоятью лосиного рога, вдруг сам собой приподнялся над доской, и стоймя постукивал острием по столу, будто приплясывал. Словно маленький человечек, нож прошел до края стола, потом поднялся в воздух и завертелся. Люди следили за ним, застыв и едва дыша. Нож вертелся все быстрее и быстрее, потом вдруг метнулся к Дивине, нацелившись ей в лицо, и она отскочила – молча, без крика, но с таким застывшим на лице ужасом, что Зимобор при виде этого немного опомнился.
Нож носился перед столом, как будто им водила невидимая рука. Теперь он выбрал своей целью Елагу: скользя туда-сюда, играя и словно дразня, запугивая, он приближался к зелейнице. Елага попятилась; губы ее шевельнулись, кулаки сжались. Она смотрела на нож так, будто знала, в чем тут дело, но была бессильна что-либо изменить.
Вдруг нож, оставив женщину, метнулся к Зимобору. Зимобор едва успел хотя бы заметить это – и внезапно нож оказался стиснут в его собственной ладони. Он не успел даже сообразить, а тело само сделало нужное движение. Его пальцы помнили прикосновение чьей-то чужой руки, твердой и холодной. В воздухе раздался странный звук, похожий на вскрик или всхлип.
– Поди прочь, сила нечистая, поди туда, где солнце не светит, роса не ложится! Именем Перуна гоню тебя в болото, на три сажени вглубь! – вдруг, опомнившись, крикнула Елага и, схватив с печи огниво, быстро прочертила в воздухе перед собой громовой знак.
Что-то невидимое пронеслось через избу к двери, и Зимобор кожей ощутил, как нечто плотное, холодное движется мимо него. Скрипнула дверь, и все стихло.
Люди молча ждали, но все было спокойно.
Елага опустилась на лавку, куда перед этим сел и Доморад. Дивина так и стояла у стены, куда ее загнало взбесившееся лезвие. Зимобор посмотрел на нож в своей руке: тот вел себя смирно. Сам нож тут был ни при чем. Задним числом вспоминая, Зимобор сообразил: он просто вырвал нож из рук кого-то невидимого, причем этот кто-то совершенно не умел обращаться с ножом как с оружием. Это было не настоящее нападение, а только злая игра, которая, однако, вполне могла превратиться в нападение, если бы он вовремя не дал шутнику по рукам.
– Положи, – не сказала, а выдохнула Дивина и, шагнув к Зимобору, забрала у него нож. – Не тронет… Он сам-то не опасный. Нож как нож…
– Что это было?
– Вол… Волхиды наши… Объявились. Купала скоро, вот они и выбираются на белый свет… Ой, матушка! – Дивина бросилась к Елаге и обняла ее. – Объявились! И прямо к нам! Осмелели дальше некуда! Сколько же они за зиму силы набрали!
– Ну, ничего! – Елага погладила ее по голове, но на ее лице оставался все тот же застывший испуг перед неодолимой опасностью. – И на них найдем управу.
– Кто такие волхиды? – спросил Зимобор. – Что за напасть?
– Духи невидимые, с того света приходящие.
– Невидимые?
– Да. А ты никак видел его! – Дивина пристально глянула на Зимобора.
– Кого?
– Да волхидника! Или волхиду! Кто это был?
– Я не знаю… – Зимобор растерялся.
– Ты же видел его! Ты же нож отобрал, как будто видел! Как будто руку видел, которая нож держит!
– Я не видел! – Зимобор мотнул головой. – Просто мне и видеть не надо. Меня же учили. – Он беспокойно потер пальцем горбинку на носу. Дивина посмотрела на эту горбинку, и лицо ее несколько прояснилось, как будто она что-то поняла. – Глаза видят только нож, а тело само знает, где рука, которая его держит.
– Я что-то такое когда-то видела, – пробормотала Дивина. Взгляд у нее вдруг стал сосредоточенно-отсутствующим, словно девушка пыталась разглядеть в своем прошлом что-то безнадежно забытое. – Это же все равно что слепому драться со зрячим, да? Я что-то такое видела… Был человек, который мог на мечах биться с завязанными глазами. Так смутно помню… приснилось мне, что ли? Никогда не вспоминала, а тебя увидела – вспомнила. Где, когда – не знаю, а вот стоит перед глазами: двое бьются, мечи блестят, а у одного глаза завязаны. Сам рыжий такой, коренастый…
– Да где ты видела мечи? – удивился Доморад. – У вашего воеводы, что ли, есть?
– Был когда-то у полотеского князя гридь один, Стремиша Слепой его звали, хоть он был зрячий, – с недоумением дополнил Зимобор. – Ты про него, что ли? Я сам его там видел давным-давно. Точно, рыжий был. Но ты-то где могла его видеть? Или ты была в Полотеске?
– Может, с полюдьем приходил, – вставила Елага, с беспокойством глядя на Дивину. – Может, из княжьих людей кто рассказывал, когда ты маленькая была, а дети малые не знают, то ли видели, то ли им рассказали, а помнят, будто сами видели. Бывает так.
Зелейница держалась спокойно, но Зимобору почему-то подумалось, что ее встревожил этот разговор.
– Так расскажите наконец, что это за волхиды такие! – воскликнул Доморад.
Волхидами называли чародеев и колдунов, которые сторонились людей, отличались злобным нравом, знались с нечистью и были опасны. Лет сто назад неподалеку от Радогоща поселилась одна такая, пришедшая неведомо откуда. Славяне считали ее голядкой, а голядь – кривичанкой. И с ее появлением в городе начались беды: недобрая и жадная волхида ворожбой отнимала молоко у коров, уводила скотину, портила посевы. У нее была большая семья: как говорили, семь сыновей и семь дочерей, и все такие же чародеи-волхиды. Рассказывали, что мужа у старухи никогда не было и что всех детей она родила от Огненного Змея, который летал к ней по ночам. Еще болтали, что ее сыновья взяли в жены своих же сестер и что от них скоро расплодится столько злыдней, что заполонят собой всю землю. Не раз жители Радогоща и окрестных весей пытались извести семейство старой волхиды, но никто не мог найти ее жилья: волхида так ловко отводила людям глаза, что жители Утицы однажды пошли ратью на Гатище, а низодольские мужики в другой раз подожг