Вышла луна, вершина горы осветилась. И она стала совсем другой. Священная гора обрела тот облик, который Зимобор мысленно рисовал себе, воображая то, что было до пожара. Первым, что он увидел, был высокий, в два человеческих роста, идол Ярилы. Он был настолько огромен и грозен, что Зимобор невольно поклонился. Ног у идола не было – нижняя часть толстого дубового бревна оставалась необработанной, на ней сохранилась даже кора, и собственно изображение начиналось на уровне груди. Значит, врали слухи, будто у идола имелся позолоченный уд. Зато в руках Ярила держал изогнутый турий рог, действительно обитый позолоченным серебром, – вот оно, надо думать, откуда пошло…
Позади Ярилы выстроились идолы поменьше, а за ними тянулись темные строения – обчины, предназначенные для многолюдных священных пиров. Двери были открыты, с окошек убраны заслонки, внутри шло шумное веселье. Блестел огонь, тянуло дымом, запахом жареного мяса, раздавались голоса. В первые мгновения Зимобор ничего этого не заметил: Навий мир развивается и расширяется по мере того, как к нему приглядываются. Кто там, в обчинах, люди или духи? Если и люди, то не те… Предки? Может быть, духи спящих собираются здесь на свой потусторонний праздник? Из ближайшей двери доносился стройный перезвон гусельных струн, и красивый, старчески тонкий, но еще сильный и уверенный голос умелого певца выводил древние, знакомые Зимобору строки:
…И дает он тугой свой лук князю Дивину,
Подает ему да калену стрелу.
Стал натягивать Дивин лук тугой,
Заревел тот лук, словно лютый зверь.
Переламывал тут Дивин тугой лук надвое,
Да бросал он лук на сыру землю,
Да бросал он калену стрелу да вперед жалом,
А и бросил он стрелу за три версты,
И попал он в тот дуб трехвековый,
В то колечко золоченое!
Разлетался старый дуб да во щепочки!..
Эту песню, одну из множества песен о подвигах внуков Крива, Зимобор много раз слышал в Смолянске, и сейчас ее слова успокоили его. Здешний мир был близок ему по духу, а значит, он найдет в нем дорогу, даже если здесь живут люди не его поколения, а прошлых или будущих…
Он прошел через пустую площадку и еще раз поклонился Яриле.
– Кланяюсь тебе, Ярила, сын Сварога! – негромко сказал он. – Благослови мой путь через твои земли! Защити меня от зла и обрати ко мне благо!
Как вершина Ярилиной горы, снаружи видимая пустой, за воротами оказалась полной жизни, так и гора, где располагался Радогощ, поразила его пустотой. Города за речкой не было: мыс будто сделался отражением Ярилиной горы в действительности: кочки и рытвины, поросшие травой и кустарником, и никакого признака жизни. Все верно. В том мире, куда он вступил, все отражается навыворот: где в человеческом мире жилье, здесь пустыня. И наоборот.
А может, он просто попал в те времена, когда святилище уже стояло, а город еще не поставили?
Зимобор направился с горы вниз. Кусты бузины шевелились, какие-то темные, мохнатые существа перепрыгивали с одного куста на другой, сильно трясли ветки. Слышался писк, невнятная возня, повизгивание. Зимобор даже не оглядывался, а только смотрел под ноги, чтобы не свалиться в темноте в какую-нибудь яму. Валуны, отмечавшие дорогу к вершине, и теперь указывали путь. Волшебство перевернутого мира сказалось на них – здесь они были уже не черными, а белыми и слегка светились. По их поверхностям перебегали золотые искры, и Зимобор ждал, что из-под валуна покажется белый петушок или белый барашек – знак зарытого клада…
Но вместо белого барашка путь ему преградило нечто совсем другое. Впереди, шагах в пяти, от темного скопления кустов вдруг отделилось тускло мерцающее бледно-голубоватое пятно и метнулось наперерез. Зимобор вздрогнул и остановился, по привычке хватаясь за меч. Перед ним была рослая, выше его, тощая, изможденная женщина с опухшим лицом, тяжелыми набрякшими веками, с длинными распущенными волосами, перепутанными и торчащими, как прутья старого помела. Все тело ее сотрясалось, взгляд блуждал. Понятно было, что это такое. Зимобор ждал чего-нибудь в этом роде. Гора мертвого святилища сама по себе была нечистым местом, а на росшую здесь бузину местные ведуны и ведуньи уже несколько поколений отсылали болезни. Лихорадка тряслась, качалась, но шаг за шагом подступала ближе к Зимобору. Стуча зубами, она приговаривала что-то обрывистое и почти бессвязное, но жуткое по сути:
А которого человека поймаю,
Тот бледен будет, как воск,
Дрожать будет, как лист осиновый,
Таять будет, как снег у тепла,
И живым не бывать…
Зимобор не слишком ее испугался: лихорадка – нечисть бессмысленная. Пока она бормотала и тянула к нему костлявые руки, он нашарил в мешочке с огнивом громовую стрелку – острый кусочек кремня, похожий на стрелу, зажал его в руке, потом громко сказал:
– Марена тебя породила, под бузину посадила, и там место тебе во веки вечные! Из бузины вышла – в бузину ступай!
И бросил в Лихорадку громовой стрелкой. С жутким всхлипом Лихорадка втянулась под корни ближайшего куста, и из-под земли какое-то время слышался приглушенный вой.
Спустившись к подножию горы, Зимобор пошел в обход в сторону леса. Небо светлело, и, хотя до настоящего рассвета было еще далеко, он уже мог разглядеть, куда идет.
Вокруг была прозрачная серая тьма – не ночь, не сумерки, а какой-то особый свет, присущий этому, изнаночному, миру. Зимобор шел, чувствуя, как на каждом шагу раздвигает собой тьму, словно воду, – его тело было здесь чужим, инородным. Может быть, удастся проскользнуть сквозь этот серый воздух, как рыба скользит в воде, – не оставляя следа, ничего не задевая. Как скользят вон те серые плотные тени за толстыми стволами дубов… Чьи-то зеленоватые мерцающие глаза следили за ним украдкой, чей-то тихий шепот летел ему вслед, и кусты в низине дрожали, словно кто-то рвался из них на узкую тропу и все-таки не решался выйти.
В лесу было темнее, но Зимобора окружало странное свечение: мягко мерцали голубоватым светом кусты и деревья, и такое же сияние исходило от темной воды болотного ручья. Зимобор знал, что в настоящем мире местность тут понижается, что тропа вскоре должна превратиться в трухлявую заброшенную гать. Но местность поднималась, тропа оставалась сухой и делалась все шире.
Вот здесь должна начаться гать… Зимобор хорошо помнил череду трухлявых бурых бревен, наводивших на мысль о мертвых телах. У поворота ручья они лежали плотным помостом, а на середине помоста стоял высокий стебель с ярким розовым соцветием-метелкой. Дивина говорила, как он называется, но Зимобор забыл.
С этой стороны мира цветок стоял с таким гордым видом, как будто ему-то и принадлежал весь этот лес. Зимобор замедлил шаг: с цветком захотелось поздороваться, как с хозяином, на пороге дома.
И цветок чуть заметно кивнул в ответ на его неуверенный поклон. Свечение вокруг него было особенно ярким и делало его похожим на горящую лучину.
Гать под ногами превратилась в обычную сухую дорогу, плотно утоптанную и широкую, и вскоре перед Зимобором открылась прогалина. Тропа, на которой он стоял, круто поднималась. Впереди высился холм с бревенчатым тыном на вершине, а на каждом из кольев горела пронзительным огнем пустых глазниц человеческая голова…
Зимобор содрогнулся, по спине продрал мороз, волосы надо лбом сами собой шевельнулись. Перед ним была та самая Волхидина гора, о которой рассказывали нерешительным шепотом и которой никто из ныне живущих не видел. Не видел, потому что той страшной ночью, когда умерла старая волхида, ее жилье провалилось под землю и на месте Волхидиной горы стало Волхидино озеро, окруженное болотами. Но здесь, с изнаночной стороны, гора продолжала стоять, и так же продолжал в ней свое существование зловредный мертвый род, и так же светились призрачным огнем черепа на кольях. Черепа тех, кого волхиды сманили уже в последние десятилетия.
В невольном ужасе Зимобор сделал шаг в сторону, точно сама тропа могла подтянуть его к тыну и утащить внутрь, как язык, высунутый из жадной пасти. Хотелось бежать со всех ног, но Зимобор помнил, зачем явился сюда. Он должен найти ту, которая в облике белой свиньи изувечила Горденю. Идти туда, на гору? Ноги не шли, словно вросли в землю.
Из леса, откуда-то со стороны, донесся обрывок песни. Зимобор прислушался. Та, за которой он пришел, обещала погубить и Дивину… И погубит, если он ее не найдет!
Не показываясь из-за деревьев, обходя поляну вдоль опушки, Зимобор направился в ту сторону, откуда доносилось пение. Здесь тоже имелась тропка, но Зимобор не решался ступить на нее и шел поодаль, настороженно выжидая, не встретится ли кто. Весь лес был полон невидимым движением, но он никого и ничего не мог увидеть.
Стена шепчущих деревьев скрыла от него тын, и стало чуть легче, когда горящие глазницы черепов уже не следили за каждым его движением. Песня слышалась все яснее, но это была совсем чужая песня, и Зимобор не знал ее.
Впереди за деревьями блеснул костер. Зимобор пошел еще осторожнее. Даже огонь здесь был другой: бледный, сизо-голубоватый, с редкими бело-желтыми проблесками. Остановившись за раскидистым кустом лещины, он вгляделся. Возле огня кружились и плясали фигуры. Это были люди – или кто-то, очень похожий на людей. Женские фигуры, молодые и гибкие, с длинными косами, с пышными венками на головах, были очень похожи на тех, кого он привык видеть в каждый весенний праздник… И все же они чем-то неуловимо отличались. Нечеловеческая легкость, гибкость были в движениях пляшущих фигур, но не было в них того открытого, теплого ликования, которое отличает человеческое веселье. И вдруг он осознал еще одну странность. Круг двигался не по солнцу, как водят его люди, а противосолонь. Перед ним были порождения мертвого мира, выросшие под лучами другого солнца, Солнца Умерших[30].
Зимобор смотрел, выискивая среди них кого-то, как совсем недавно искал Дивину в кругу возле Девичьей рощи. Кто будет на ее месте здесь?