– Все… – выдохнул Бранеслав, невольно вцепившись в древко у себя в груди, словно хотел вытащить, но сил уже не было даже просто потянуть. На губах показалась кровь. – Ма… матушка… не веле… ла…
– Стрелу не трогай, может, еще… – начал Зимобор, помнивший один случай, когда насквозь прошедшую стрелу удалось сломать и вытащить, так что раненый остался жив. Но не стал продолжать – из уголка рта Бранеслава текла кровь, а это значит, что пробиты легкие. От таких ран не оправляются.
– Не велела… обруча… Звяшка… пропала… теперь я… ма…тушка…
Бранеслав хрипел, захлебываясь, кровь текла на плечо и на доски палубы.
И вдруг в глазах у Зимобора потемнело. Воздух залила тьма, в ней мелькнул острый звездный блеск, о чем-то напомнивший. Лязгнуло железо, сверкнуло что-то совсем близко, но он не мог пошевелиться, не чувствовал своего тела, как уже было с ним когда-то… Прямо в лицо ему глянуло прекрасное девичье лицо – знакомое, как может показаться знакомой сама смерть, рано или поздно приходящая к каждому без исключения. И лицо это было оживленным, радостным, полным озорного лукавства, словно юной резвушке удалась какая-то остроумная проделка. Прозвенел короткий смешок и затих, будто упали, осыпавшись, несколько колечек разрубленной кольчуги. В этом смехе слышалось торжество, ликование; во тьме ярко вспыхнули звезды, на миг обрисовав три фигуры под широкими покрывалами. Две по бокам были темны, только угадывалась в них согнутая старуха и рослая зрелая женщина, в скорби прячущие лица. А в середине стояла Дева с блестящими ножницами в руках, и на ее свежем лице была радость одержанной победы.
И все пропало. Зимобор очнулся, чувствуя изумление, что сумел так надолго выпасть из битвы и не оказался при этом зарезан, как баран. И тут же понял, что время не двигалось, пока он видел звездную тьму, уши резанул обрывок того же крика. А на коленях у него лежал Бранеслав, вытянувшийся, с застывшим лицом и неподвижным взглядом темно-голубых глаз. Кровь изо рта больше не шла.
Еще не осознав толком, что произошло, Зимобор подхватил тело и, прикрываясь щитом, поволок назад, на «Медведя».
– Бранлейв ярл эр вэгин! – закричал где-то рядом один хирдман, потом другой, и вот уже на всех кораблях вокруг стали раздаваться крики: – Хан эр вэгин! Он убит!
Уцелевшие хирдманы Бранеслава и вслед за ними славяне хлынули обратно, перебрались назад на «Медведя» и там встали, образовав короткую, но крепкую стену щитов на опустевшем, залитом кровью и заваленном телами пространстве. Несколько человек с ётландского корабля пытались преследовать их, но получили отпор, остальные почему-то их не поддержали. Зимобор успел бегло оглядеться поверх края щита: один из Бранеславовых кораблей уходил к берегу, другой стоял, прикованный крючьями к своему противнику. Людей на нем оставалось немного, но кто они, свеи или ёты, нельзя было разобрать. Ни тех, ни других никто не побуждал к дальнейшей битве.
– Рубите крючья! Отходим! Назад! – распоряжался Гутторм Длинный, один из свеаландских десятников Бранеслава. – Мы должны хотя бы увезти тело. Быстрее, вон секира, руби с той стороны! Видите, Рагнемунд тоже убит.
Услышав это, Зимобор не сразу понял, потом огляделся еще раз. Да, могучей фигуры Рагнемунда конунга нигде не было видно, ни на одном из кораблей не раздавался его громкий голос, не мелькал стяг. Ёты не мешали им освобождать корабль и разбирать весла.
Вскоре остатки дружины Бранеслава уже направлялись назад, к вершине фьорда. Никто их не преследовал. Вспомнив о Доброгневе, Зимобор вертел головой, пытаясь отыскать своих. Не может быть, чтобы из всей славянской дружины остались только он, Призор, Буданя… Вон еще Радоня на скамье у мачты, а вон Репей лежит на палубе, опустив разлохмаченную голову на окровавленные руки, но вроде бы живой… А вон Семец – Зимобор узнал ремень с бронзовой пряжкой, который тот не далее как позавчера выиграл в кости у одного из свеев и очень этим гордился. Но как-то уж очень тихо он лежит, а лица его не видно под обломками щита…
Когда «Медведь» подошел к берегу, там уже стоял «Быстрый Змей», что пришел раньше, а также толпилось множество народа. Дружина Ингольва ждала в боевой готовности, и конунг велел своим людям помочь тем, кто возвращался из битвы. Иначе у тех не хватило бы сил самим вытащить корабли и вынести убитых и раненых.
Из дружины, ушедшей в бой, вернулось чуть больше половины. Почти все были ранены. Поднимая вместе с Настылой, старым телохранителем Бранеслава, тело княжича, Зимобор увидел, как с берега ему навстречу бежит Доброгнев – уже без шлема, с повязкой на голове, сквозь полотно которой проступило пятно крови.
– Ах, сыночек, сыночек! – бормотал воевода совсем по-стариковски, и в голосе его была такая искренняя боль, как будто Бранеслав и впрямь приходился ему сыном. – Что же ты наделал-то, деточка, цветочек наш лазоревый! Что же я батюшке твоему скажу-то, не уберег я тебя, соколик ты наш ясный…
Зимобор с Настылой вынесли тело на берег и положили на траву. Сил не было даже на то, чтобы разогнуться, и Зимобор так и сел рядом с мертвым. Доброгнев встал на колени, широкой грубой ладонью с нежностью провел по неподвижному лицу и закрыл голубые глаза. Стрела так и торчала в груди, хотя теперь уже ничто не мешало ее вынуть.
– Как же так… – дрожащим голосом спросил воевода и перевел взгляд на Зимобора. – Ты видел, да?
– Что видеть? – устало отозвался Зимобор. – Вон – стрела. Все равно не выжил бы – легкие пробиты.
Кровь на подбородке и на шее Бранеслава уже высохла, Доброгнев попытался было ее вытереть, но не смог и снова закрыл лицо руками. Он не привык плакать и не мог себе такое позволить на глазах у дружины, но он очень хорошо понимал – погиб единственный сын Столпомера, погиб, не оставив других наследников. Он присутствовал при постригах трехлетнего мальчика, годами наблюдал, как тот растет, сражается с ровесниками сначала деревянным мечом, потом железным, но тупым; гулял на пиру в честь двенадцатилетия княжича, получившего настоящий меч и ставшего мужчиной… В Бранеславе видели надежду, будущее, гордость и продолжение рода полотеских князей – и вот он лежит, навек закрыв свои соколиные очи, и не будет ни будущего, ни надежды, ни славы…
Зимобор глянул на море. Люди Рагнемунда не спешили подходить к усадьбе, их вообще не было видно.
– Говорят, их князь тоже убит, – сказал он Доброгневу, понимая, насколько слабое это утешение.
Для Бранеслава больше ничего нельзя было сделать. С трудом поднявшись, Зимобор пошел назад к кораблю. Ему все хотелось пересчитать своих и убедиться, что их не так мало, как казалось.
А убитых и раненых уже выносили на берег. Ему попался Рыбак, пытавшийся, сидя на земле, залепить рану на плече разжеванным хлебным мякишем, – простое средство остановить кровь, если некогда или нечем перевязывать, поскольку уж кусок хлеба у любого воина в мешке или за пазухой найдется. При виде него Зимобор вдруг заметил, что руку дергает и она болит, – оказывается, рукав стегача прорван и волокна торчащей пакли почернели от крови. Когда и как это случилось – он и не заметил. Надо было идти в усадьбу, раздеваться, мыться и перевязываться. Надо…
Мертвых складывали в ряд, и прямо с краю он вдруг увидел Свояту. Тело лежало на боку, как положили, когда принесли с корабля, шлем был сдвинут, наполовину закрывая лицо. От какой же мелочи в бою зависит жизнь! Сползший шлем на миг закрыл обзор – и ты покойник. Лопнувший ремешок, маленькая кочка, лужа крови, на которой ты поскользнешься, – и твой удар пройдет мимо цели, а чужой достанет тебя. Человеку так мало надо, чтобы из живого стать мертвым!
Неподалеку лежали двое или трое свеев из дружины Бранеслава, а потом Зимобор заметил знакомое белое лицо и завиток русой пряди, выбившейся из-под шлема. Хват лежал, раскинув руки, кольчуга на груди его была порвана, на колечках засохла кровь. Зимобор остановился. Хотелось окликнуть, разбудить, поднять… Чтобы он снова подмигивал девушкам, азартно спорил по делу и рассказывал о пьяных приключениях, которых сам, протрезвев, не помнил и только с чужих слов мог передавать: «Мне рассказывали, что я это сделал…»
Привыкнув с детства жить в дружине, Зимобор и полотеских кметей воспринимал как родных братьев. Даже видя эти тела, он еще не верил, что Своята, Хват, Хотеня, Семец и другие никогда уже не встанут, что во время утренних упражнений он больше не услышит громкого голоса Хвата, наставляющего отроков, куда направлять удары: «Голова – бедро, голова – бедро! Ниже, под щит бей! Смотрите, Невеля про стойку вспомнил!» Особенно жаль было Хвата, который так спешил жить и так мало успел. Но это все. Он навсегда останется здесь, храуст гардск хирдман, отважный славянский воин.
В конце концов оказалось, что из славянской дружины уцелела половина. Кривичи сражались храбро, но, непривычные к морским боям, понесли большие потери. Из трех десятников выжил один Зимобор – Тихий получил тяжелое ранение в голову и к вечеру тоже умер. Человек десять остались невредимы или почти невредимы, и к ним Зимобор причислял и себя. Его единственная рана над локтем оказалась неглубока, и он надеялся, что вовремя принятые простые меры пусть и одарят его небольшим ожогом, все же уберегут от заражения крови. Двадцать пять человек уцелели у Доброгнева, который отдал Зимобору под начало тех шестнадцать, что остались от бывших трех десятков его, Хвата и Тихого.
– Ты хорошо сражался, я же знал, что ты ничем не хуже нас! – с одобрением говорил ему Хродлейв, которого Зимобору было очень приятно увидеть среди уцелевших. – Ты мог бы даже вступить в дружину конунга!
– Сва эр вист, ват ман варда? – отвечал Зимобор, пытаясь улыбнуться. – Конечно, почему бы и нет?
Но на самом деле он еще плохо понимал, что говорит.
За предыдущие двадцать четыре года он переживал такое дважды: когда после одной серьезной битвы в живых остается не более половины тех, среди которых ты привык жить и кого считал своей семьей. В первый раз такая битва произошла, когда ему было всего одиннадцать лет. Сам он в ней, конечно, не участвовал, но долго потом грустил, натыкаясь на пустые места в дружинной избе, где у него тогда уже все были друзьями, и даже не совсем понимал, куда они делись. Второй раз – шесть лет назад, когда случилась война с радимичами и от дружины, в том числе его собственной, осталась половина. Тогда он уже был взрослым и все понимал, сам видел в этой битве, как умирали д