Приносить жертвы сегодня было не время, поэтому огонь перед жертвенником не горел. Когда все оказались внутри, старейшины вышли вперед и попросили, кланяясь идолам трех богов:
– Благословите, отцы и матери, зиме рог сшибать, весне дорогу мостить. А тогда, как придет весна, разожжем мы огни вам калиновы, принесем жертву богатую, чтобы свет белый не мерк, род людской не переводился!
А потом пошло веселье. Снеговую Бабу отделали до конца – вылепили ей стан с пышной грудью, в глаза вставили угольки, рот выложили мелкими шишками. На снежную голову надели белый платок вроде тех, в каких старух кладут на краду, – ибо зима уже состарилась, пора ей на покой!
Все женское население разделилось на две ватаги: девушки и замужние. Замужние стеной встали перед Снеговой Бабой, а девки, выстроившись в пеструю стенку, с визгом кинулись на них. Под вопли и хохот столпившихся вокруг мужчин девки дрались с бабами, норовили сорвать с голов кички и повои, бабы отбивались, драли своих противниц за длинные косы, опрокидывали наземь. Снег летел во все стороны вместе с какими-то шнурочками, перышками, бубенчиками, заушницами и прочими частями женских уборов. Видимо, засеяв в этот день поляну перед святилищем, женщины потом всю весну, пока не поднимется трава, собирают здесь свое добро.
Стоял гвалт, визг, вой, рев, гогот, так что от одного шума, казалось, лед на реке должен треснуть. Полуоглохшие мужики сгибались пополам от смеха, наблюдая бабью потасовку, смолянские кмети заодно с местными прыгали вокруг, кричали, подбадривали девок, кому какая понравилась, давали советы, которых никто не слышал и не слушался, но все равно было весело.
– Давай, Муравка, меси их, пустоголовых! – орал Зимобор, взявший сторону Леженевой старшей снохи, которая первой догадалась про медведя-оборотня. – Налегай, давай, покажи им, вяз червленый в ухо!
Но зря старался: девичье войско побеждало, несмотря на ожесточенное сопротивление баб. Оттеснив охающих противниц, которые торопливо подбирали со снега сорванные кички и кое-как прилаживали их на разлохмаченные головы, прикрывая волосы, девушки пробились к Снеговой Бабе и, отогнав ее последних защитниц, сорвали платок и с нее. Под торжествующие вопли и проклятья снежное чучело разметали, раскидали по полю и растоптали. С зимы сорвали платок – теперь застыдится ходить простоволосой и уберется прочь, уступит дорогу весне! И пусть еще не скоро, еще больше месяца до равноденствия и весенних праздников Лады, а до настоящего тепла еще дальше – но все-таки.
У всего бывает начало, и у весны тоже. Помня об этом, Зимобор все это время думал о Дивине – уж наверное, она оказывалась не из худших бойцов в девичьей стае, когда в Радогоще сшибали рог зиме! Он знал, что Дивина никак не может здесь быть, но вглядывался в румяные девичьи лица, словно все-таки надеялся ее тут увидеть. Ведь появилась она во время зимних игрищ, хотя тоже никак не могла, так, может, это чудо повторится? И не раз ему мерещилось сходство с ее округлым лицом, темными бровями, крепким станом, длинной русой косой… Опять она, казалось, находилась совсем близко, но ни увидеть ее, ни притронуться к ней нельзя. Весна еще далеко, но она уже существует где-то в мире; так и Дивина была очень далеко, но Зимобор не просто верил, а знал, что непременно найдет ее.
Когда бабы подобрали части своих уборов, на освободившееся место вышли мужики. По обычаю, верховья Сежи вставали против низовий: Заломичи против Леденичей, а к тем примыкали младшие роды, когда-то отделившиеся от двух старших или пришедшие со стороны уже позже и тоже избравшие кого-то из них своим «старшим родом». Выстроившись стенка на стенку, женатые мужчины и парни-женихи пошли друг на друга, и теперь потеха началась для женщин. Мужики угощали друг друга кулаками, срывали шапки, драли кожухи. На этот случай каждый, кроме праздничного хорошего, привез в санях старенький, какой не жалко, и переоделся перед дракой. Женщины кричали, визжали, подбадривали своих, смоляне тоже веселились, а Зимобор отмечал про себя: а неплохие бойцы, крепкие и по-своему опытные. Конечно, кметям каждый из них не соперник, особенно в бою с оружием, но, если что, ополчение здесь можно собрать хорошее…
– А ну давай теперь против нас! – крикнул он, когда нижние потеснили верхних. – Вставай, кто не боится! Верхние, нижние, все равно! Только покрепче нам давайте противничков, посильнее!
– Из мелкой посуды не пьем, дурных не бьем! – крикнул Людина.
Смеясь, сежане стали выстраиваться. Те, кто еще не натешился своей удалью, оправляли пострадавшую одежду, приглаживали волосы и вставали стенкой против Зимоборовой ближней дружины. Кмети освободились от лишнего оружия и тоже встали. Сначала женские, а потом мужские поединки их раззодорили, им тоже хотелось показать себя.
Сам Зимобор встал в середине своей ватаги. «Ну, матушка, не подведи!» – мысленно попросил он и прикоснулся к ландышевому венку за пазухой – подарку Младины. Лучше так, чем добиваться власти над Сежей настоящим кровавым боем. Но уж этот праздничный бой обязательно надо выиграть!
– А ну, бей пришлых, покажи им Сежу-реку! – заорал Хотила.
Потный, красный, растрепанный и полный боевого духа, он совсем не походил на того важного и сдержанного старейшину, который вчера приехал к князю в Немилову весь. Но и Зимобор сейчас был похож не столько на князя, сколько на предводителя неженатых парней, которым всего два раза в году, на праздниках, разрешено в честь богов и предков угощать кулаками отцов и дедов, от которых они весь остальной год смиренно терпят воспитательные затрещины. «Бей беспортошных! – Бей бородатых!» – орут тогда отцы и сыновья, вспоминая то, чего никто сам по себе не помнит – те времена двухтысячелетней давности, когда род делился не на семьи, а только на мужчин и женщин, на взрослых, подростков и детей, и каждый принадлежал не своей семье, а своей стае, или ватаге, или как их там называли в те дремучие времена! Один человек такого ни знать, ни помнить не может. А родовая память крови – она все хранит.
– Бей местных! Покажем, какой есть Смолянск! – орал Зимобор, и кмети отвечали ему дружным радостным ревом.
Две стенки сшиблись, схватка закипела. Рукопашный бой тем хорош, что здесь мужики и кмети могут сойтись почти на равных. Опыт и умение имеют какое-то значение, но гораздо важнее сила, способность держать удар, быстрота и устойчивость. Мужики все-таки сходились в этих схватках всего два-три раза в год, а кмети упражнялись каждый день. С криком и ревом каждый норовил, прикрывая голову одной рукой, другой ударить противнику в ухо или в глаз, уклониться от удара, боднуть в живот, заставить упасть. Упавшие потихоньку отползали, уже стараясь только, чтобы их не затоптали. Лежащих и ползущих не трогали, но если ты встал в пределах площадки, то снова подставляй голову. Во все стороны летели ошметки снега, шапки, разорванные пояса, даже рукава кожухов. Безостановочно работая кулаками, подбивая ноги противников и бросая наземь, смоляне скоро отогнали сежан к самому берегу. Кто-то сорвался и покатился вниз, остальные замахали руками: хватит, мол, сдаемся!
– Ну, вы молодцы! – Шумно дышащий, взмокший и разгоряченный Зимобор в распахнутом кожухе ходил между помятыми мужиками, помогал подняться лежащим, хлопал по плечам и по спинам. – Ну, вы бойцы! Ни в каких краях такого не видел! Ну, вы моих парней чуть за пояс не заткнули! Вот она, порода сежанская! Орлы! Велеты! Каждого хоть сейчас в дружину!
И мужики, потирая ушибы и ощупывая подбитые глаза, от этих слов преисполнялись гордостью. Каждому начинало казаться, что поражение не имеет никакого значения, что схватку-то они, считай, почти выиграли, да у кого – у кметей самого смолянского князя! И этот князь, который сделал их из простых мужиков орлами и велетами, каждому казался удивительно хорошим человеком!
Всему этому Зимобора тоже учили с детства. Хороший князь ведь не тот, кто умеет заставить силой, а тот, кому хотят служить добровольно, ради счастья добиться похвалы.
Своих смолян Зимобор тоже похлопывал, но больше молча. И в этом молчании им слышалось: а вы-то уж и подавно орлы, и говорить нечего, сами знаете! Только некоторым отрокам, недавно посвященным, Зимобор говорил негромко «молодец!», и тот внутренне расцветал, зная, что оправдал ожидания, не подвел!
– Да и твои ребята не робкие, крепкие! – одобрительно говорили мужики Зимобору. – Видно, что выученные, даром времени не теряли.
– А ты тоже молодец, княже! – Быстрень вспомнил, что все-таки ему более уместно похвалить Зимобора, как старшему младшего. – Ловко ты наших уделал!
– Еще бы! – Зимобор и не скрывал, как ему приятно это услышать. – Я эти сходки отродясь не проигрывал. Этот день-то как называется?
– Какой?
– Да сегодняшний. Чего празднуем?
– У нас говорят, зимолом.
– А у нас – зимобор! Я же в такой день-то и родился, как же мне всех не одолеть!
– Идемте в обчину, столы готовы! – К ним подошла какая-то из большух Хотилиного рода. – Идемте, отцы, идем, княже. Заводи твоих людей, места хватит.
По обычаю в двух половинах хоромины рассаживались за столами верхние и нижние сежане, и сегодня смолянских посадили среди них – пришлось потесниться, зато всем было весело и каждый чувствовал, что нежданно нашел новых товарищей. Смолянам было приятно впервые за долгую дорогу почувствовать себя если не дома, то в гостях, где им рады. На столах стояли большие деревянные блюда с нарезанным хлебом, глиняные плошки и деревянные корытца с капустой, с грибами, с моченой клюквой. Начали разносить мясо, дружинный кравчий по привычке кинулся помогать. Стоял гвалт, шум, смех. Девушки косились на молодых смолянских кметей, те посылали им ответные выразительные взгляды – многие уже успели высмотреть в толпе кого-нибудь и теперь думали, как бы исхитриться поговорить.
– Эх, ну почему все самое вкусное всегда на столе старшей дружины! – завистливо вздыхал отрок по имени Кудеря, пожирая глазами пироги, поставленные на блюдах перед старшими.