– Пять родов… где? – не удержалась Избрана.
– В Плескове. – Новина окинул женщину пристальным взглядом, но ничего не спросил.
Приезжие помолчали. Ополчение Плескова собрано с пяти родов, и они считают, что это много! И это княжеский стольный город!
– Так кто засел в детинце и что случилось? – спросила Избрана. – Объясните толком.
– Там засел воевода Хотобуд, – повторил Новина. – А с ним наш князь.
– Но ты же только что сказал, что он убит!
– Не князь Вольга, а другой, новый. Сын его, Вадимер Волегостич. Мал он еще, десять годов едва сравнялось, да других нету никого, от всего рода он один остался. А Хотобуд вон что задумал!
– Что он задумал?
– Он князев кормилец, а теперь захотел и воеводой стать. А пока князь мал, сам Хотобуд, считай, над нами князем будет. А из него какой князь, он с князьями нашими и не в родстве даже. Дурак он, прости Сварог, а руки загребущие.
– Да и князя на своей дочери женить желает! – добавил один из стоявших рядом с Новиной. Видя, что пришельцы настроены мирно, плесковцы немного оживились.
– А дочери его все семнадцать, какая же она ему пара! – воскликнул еще кто-то, и толпа загудела.
– Она горбатая, потому он ее и не выдал до сих пор! А теперь хотел за князя пристроить!
– Вече ему отказало, а он возьми да воеводу убей! – продолжал Новина, перекрикивая своих людей. – Прямо битва была его дружины и Мирославовой, чуть не перебил все вече, кто успел за ворота выбежать, тот только и уцелел. Зятя моего зарубили, вот, мести ищу! Теперь он, собака, в детинце заперся. Все бы ничего, да ведь и князь с ним. Как бы не сделал чего худого, князь-то ведь еще дитя, за себя постоять не может. Сирота он теперь. – Новина вздохнул. – У меня внучок вот, что тоже теперь сирота, ему как раз однолеток. Мы ему, князю Вадиме-то младшему, одни теперь родители. Не дадим в обиду сироту, а он вырастет, за нас постоит и за детей наших. А Хотобуд его не выпускает, пока, говорит, все ему не дадим, чего хочет, не выпустит.
– Ну, уже не все… – прибавил голос из толпы.
– А, да. Кроме дочери, – вспомнил Новина.
– А что с ней? – полюбопытствовал Хедин.
– Его двор люди разнесли, когда он в детинце заперся. Что оставалось, разграбили, а дочь утопили. – Новина кивнул на угрюмую серую реку. – Чтобы, значит…
– А прежний воевода убит? – уточнила Избрана.
– Убит.
– В Плескове есть хоть какая-то власть?
– Пока мы, старшие мужи, а еще святилище Макошино. – Новина показал на мыс, где возвышался вал и частокол святилища с коровьими черепами на кольях. – Там правит сейчас Огняна, князю Вадиме сестра была. Не нынешнему, а деду его.
– То есть нынешнему князю она двоюродная бабка?
– Точно так. Обещала Хотобуда проклясть, если ворота не откроет.
– А если, значит, мы князя своего не выручим, нам Изборск нового князя даст, – продолжал Новина. – А мы нового не хотим, потому как Вадима Старый нашему племени исконный князь…
– Надо идти туда. – Избрана повернулась к Хедину и кивнула в сторону святилища.
Из всей верхушки когда-то многолюдного и сильного города оставалась только княжна-жрица, и в ней Избрана видела единственную достойную себя собеседницу.
– Пойдем, – согласился Хедин и огляделся. – Если нас пропустят эти милые люди.
Но те, кто стоял вокруг, переглянулись и решительно сомкнули строй, выставив вперед копья. Строй их никуда не годился, и варягам ничего не стоило бы его прорвать, но Избрана желала по возможности договориться мирно.
– Зачем вам в святилище? – спросил Новина, воинственно глядя на приезжих из-под своего шлема, который смотрелся на нем так странно и неуместно.
– Мне нужно повидать старшую жрицу, – ответила Избрана. – Пропустите нас. Мы не причиним ей вреда.
– Пусть сама скажет, допустит вас или как, – решил Новина. – Космина, беги, скажи ей. Если скажет, что можно пустить, – пойдете.
Гонец убежал, а дружина тем временем расположилась отдохнуть. Но оружия из рук варяги не выпускали и бдительно следили за плесковцами, а те не менее бдительно следили за чужаками.
Избрана уже подумывала, не занять ли какой-нибудь из пустующих домов возле пристани и не устроиться ли на отдых более основательно, когда посланный наконец вернулся.
– Жрица спрашивает, кто эта женщина, которая хочет с ней говорить! – объявил он.
– Я… А ты так и будешь бегать туда-сюда? – спросила Избрана. – Нам ждать здесь до самой ночи? Лучше я сама пойду! – Она строго оглядела толпу, и под ее взглядом никто не посмел возразить. – Если вы опасаетесь моей дружины, то я пойду одна!
Хедин открыл было рот, но Избрана бросила на него быстрый взгляд – и он смолчал. Хитрый варяг видел, что решительность и твердость гостьи производят впечатление на плесковичей, и посчитал неуместным возражать. В самом деле, в святилище ей едва ли грозит опасность, а повидаться с жрицей стоит поскорее.
– Когда будешь с ней разговаривать, помни, что у тебя за спиной сорок вооруженных мужчин, – шепнул княгине Хедин на северном языке. – По нынешним временам это даже очень много. Если повести себя умно, то в обмен на нашу помощь можно много чего выторговать.
– Помощь! – только и сказала Избрана.
Она явилась сюда просить помощи, а выходит так, что ей предстоит ее оказывать! Судьба еще раз усмехнулась своим переменчивым ликом, но Избрана уже привыкла не удивляться.
Новина выделил гостье троих сопровождающих, и она поехала в обратную сторону. Оставив лошадь, она села в лодку, и провожатые перевезли ее на другой беpeг Великой, к святилищу. От берега к нему вела настоящая дорога: через равные промежутки с двух сторон стояли деревянные идолы в человеческий рост, изображавшие умерших предков, вдоль цепи которых ныне живущие приближаются к божеству. На частоколе красовались вылизанные ветрами и дождями коровьи черепа. Избрана вспомнила старое смолянское святилище, украшенное черепами прежних Сварожьих коней, и приободрилась. В конце концов, она и та женщина, которая здесь правит, равны происхождением и воспитанием. Теперь, когда каждая из них осталась одна перед многочисленными бедами, они обязательно договорятся. В конце концов, они происходят от общего древнего корня, и имя Избраны, данное в честь одной из праматерей кривичей, для здешней княжны не пустой звук.
В открытых воротах стояла какая-то из младших жриц.
– Да пребудет всегда сила Рода и Рожаниц на этом месте! – сказала Избрана, остановившись в трех шагах перед ней. – Я хочу видеть старшую жрицу.
– Да будет с тобой благословение Макоши! – ответила женщина. – Кто ты?
– Я – Избрана, дочь Велебора и Дубравки, смолянская княгиня.
Глаза женщины широко раскрылись, но она ничего не сказала и исчезла. Через некоторое время в воротах показалась высокая и худощавая старуха; совершенно седые длинные волосы были распущены в знак того, что она принадлежит только божествам и живет на грани миров. Держалась она прямо и гордо, голубые глаза смотрели умно и ясно, а выражение морщинистого лица было открытым и уверенным. Поверх сорочки на ней была девичья шушка, белая с небольшой черной отделкой – значит, княжна-жрица никогда не выходила замуж, а на плечи наброшен куний кожух, покрытый тонкой синей шерстью заморской выделки. Просто одетая и усталая после долгого путешествия, Избрана выглядела далеко не так богато, но все же хозяйка святилища увидела нечто в ее лице, отчего ее собственные черты несколько переменились.
– Неужели к нам пришла сама княгиня смолянская? – спросила она. – Трудно было поверить своим ушам, услышавшим эту весть, но не поверить своим глазам я не могу. Да будет с тобой благословение Сварога и Макоши, дочь моя. Проходи.
Она отошла от ворот, и Избрана последовала за ней и, поклонившись трем идолам на площадке, вслед за хозяйкой прошла к избе, где жили жрицы. Там ее уже ждали четыре или пять женщин. По размерам просторной избы было видно, что она рассчитана на гораздо большее количество жительниц, но голодные годы и здесь собрали свою дань. Причем все жрицы были стары, и среди этих усталых старух Избрана была как солнечный лучик среди сугробов. И ей немедленно захотелось что-то сделать для них, принести в это горькое место хоть чуть-чуть молодости и силы.
Внутри горел огонь в очаге, было тепло. Избрану усадили к столу, предложили ей молока и хлеба – серого, жесткого, как обычно весной, но все же хлеба. Молоко было налито в тяжелый старинный серебряный кубок греческой работы, с голубыми и красными самоцветными камнями. Избрана взялась за него обеими руками: и кубок, сохранившийся, несмотря на голод и разбойные набеги, и молоко после долгой жизни в лесу казались чем-то удивительным.
– Так это правда, что князь Волегость погиб? – Избрана отпила немного молока и посмотрела на жрицу. – Там у ворот мне сказали, что он хотел отбить свою бывшую невесту…
– Да, он сделал то, что каждый год пытается сделать Велес, осенью похищающий Лелю. И каждую весну Перун настигает врага, и светлая богиня снова выходит в мир, чтобы дарить радость и процветание земле… – напевно отозвалась жрица, и глаза ее затуманились. В любом событии она привыкла видеть отражение тех сил и законов, которые правят вселенной, и потому ей все было ясно наперед. – Я говорила ему, что Велес терпит поражение и будет терпеть, пока стоит мир, но он не послушал меня. Я спрашивала богов, вынимала для него резы, и выпала ему реза Нужда – знак Велеса, бога Нави. Ему выпал знак запрета, но он не внял голосу бога. Гордость ослепила его, он хотел непременно получить ту женщину, которую ему обещали, и не заметил, когда встал на путь Нави. Реза Нужда – знак запрета, но и знамение того, что душой его завладела тьма. Реза Нужда – знак неотвратимости. Князь Волегость был обречен. И он стал нашей жертвой, величайшей жертвой, которую могло принести богам племя кривичей. Князь Волегость остался в чужой земле, погас священный огонь, и нет у нас князя, чтобы разжечь его вновь.
– Но я слышала, у вас есть его сын?