Перспектива стать закуской для этих умалишенных людей сообразительного, но ошалевшего от криков и свиста поросенка, естественно, не прельщала. Загнанный, но не сломленный духом, он на последнем издыхании продолжал ловко лавировать у них между ног, не давался в руки до тех пор, пока с любопытством наблюдавший за всей этой суматохой Улдис Культя не вынул из-за пояса вальтер и не выстрелил в него. Находившаяся рядом Зузанка в притворном ужасе заткнула уши указательными пальцами и зажмурила глаза. Поросенок кувыркнулся через голову, в последний раз жалобно хрюкнул и затих, зарывшись розовым пятачком в куст широколистного подорожника.
— Каспар, — приказал Улдис наблюдавшему вместе с ним за этой дурацкой погоней светловолосому парню, красные глаза которого горели неистовым бешеным огнем, — разделай эту тварь.
Запыхавшиеся не меньше самого поросенка Гулбис и Вилкс взяли добычу за ноги и поволокли к краю поляны, где можно было вольготно заниматься разделкой туши.
Прошло несколько минут, и из шалаша, управившись с ранеными и больными, вышел Брокс, бережно прижимая саквояж к груди. Остановившись у высокой сосны, он огляделся, озабоченно выискивая глазами своих спутников Гилиса и Мелнгайлиса, которые вновь должны были его сопровождать в Пилтене. Неожиданно его блуждающий взгляд наткнулся на Каспара, стоявшего неподалеку над тушей лежавшего вверх ногами поросенка со вспоротым брюхом, с вывалившимися оттуда синими, еще парными дымившимися кишками.
При виде парня с окровавленными до локтей руками, с широким ножом в руке, с лезвия которого обильно стекала черная кровь, у Брокса вдруг сдали нервы. Покрываясь смертельной бледностью, он прислонился плечом к сосне, выронив из ослабевших рук саквояж с медицинскими принадлежностями.
— Док, с тобой все в порядке? — спросил вышедший из кустов Мелнгайлис, с тревогой наблюдая за странным поведением Брокса.
Глава 6
Приезду товарищей из Советской России Эдгарс Лацис был по-настоящему рад. Своими силами они уже не справлялись с обнаглевшими националистическими группировками. А тут неожиданно и местные уголовники как-то опасно стали себя проявлять, время от времени за определенный процент от добычи идя в услужение к коллаборационистам. Сборища этих предателей со всей Латвии хоть и слыли отъявленными негодяями и живодерами, готовыми за свои националистические идеи пойти на самые крайние и жестокие меры, все же плохо знали окрестности Пилтене, в отличие от выросших в этих краях уголовников. Чтобы совершить налет, грабеж, разбой или другое противоправное действие в городке или в небольшом местечке, националистическим преступникам предстояло прежде всего хорошо все узнать о том, что в данное время является главной целью их вооруженного рейда, чтобы после его удачного завершения по-быстрому вновь скрыться в тайных убежищах.
А для этого им, несомненно, нужно иметь в Пилтене и окрестностях своих осведомителей из числа уголовников, простых горожан и крестьян. Ибо без достоверных данных выступление может закончиться провалом, а то и полным разгромом для освободителей латышской нации. Что печально, не все латышские граждане были настроены лояльно к советской власти, что уж говорить тогда об уголовных элементах. Поэтому первых, которые пошли на тесное сотрудничество с коллаборационистами, следовало незамедлительно выявить и наказать по всей строгости советских законов, а уголовников с предателями поначалу надо было хотя бы как-то между собой рассорить, чтобы они воспылали друг к другу лютой ненавистью, и тем самым исключить их сближение. Тогда искоренить националистов будет намного легче. А уж с уголовниками разобраться — это просто дело времени.
Такие мысли посещали голову Эдгарса Лациса еще до приезда его коллег. Поэтому он заранее позаботился о кабинете, выделив самый обширный по площади, который при немцах занимал бургомистр, господин Янсон, своевременно сбежавший вместе с покровителями при отступлении.
Просторное помещение располагалось на втором этаже, напротив кабинета самого Лациса, и необходимость звонить прикомандированным офицерам по возникшим вдруг срочным вопросам отпадала; перешел узкий коридорчик — и вот он, кабинет: светлый, расположенный на солнечной стороне, с двумя широкими окнами, выходящими на базарную площадь и костел. Правда, дубовый стол Эдгарс взял себе. Но взамен ребята доставили из бывшей немецкой комендатуры три добротных двухтумбовых стола с множеством ящиков, просто необходимых для хранения нужных предметов и вещей. Как говорится, все для гостей!
Он даже позаботился об удобстве проживания парней, выделив в этом же здании на первом этаже две небольшие, зато смежные комнаты: одну под спальню, другую под кухню. Куда его расторопные ребята принесли старый и облезлый, зато еще крепкий стол, примус и посуду, на время одолжив все это у кого-то из особо запасливых хозяев из числа бывших помещиков. А также на «Виллисе» привезли три металлические кровати с блестящими никелированными шарами на спинках, которые находились в доме зажиточной семьи евреев, расстрелянной фашистами в мае 43 года.
Так что приехавшим издалека оперативникам не пришлось мыкаться на чужбине по съемным квартирам и тесниться на работе в помещении на несколько человек, как было в том же Тамбове. Единственное, что не доставало для того, чтобы совсем уж почувствовать себя в привычной обстановке, так это отсутствие обязательных для таких мест нескольких простых вещей. Что незамедлительно и исправил коммунист, сотрудник госбезопасности Анатолий Еременко. Он с заговорщицким видом открыл чемодан и аккуратно вынул с самого дна бережно завернутые в старые пожелтевшие газеты «За Отчизну» плакат «Бдительность — наше оружие, бдительность врага обнаружит» и два портрета в грубой деревянной оправе — И. В. Сталина и Ф. Э. Дзержинского. Под одобрительные взгляды Клима Орлова и Ильи Журавлева он осторожно прикрепил все это на стене запасливо прихваченными с собой ржавыми кнопками.
— Вот теперь мы как дома, — сказал с удовлетворением Еременко, полюбовавшись на портреты со стороны. — Можно с холодной головой, с горячим сердцем и чистыми руками приступать к тому, ради чего мы сюда и прибыли за столько верст.
— Добро, — похвалил хозяйственного парня Орлов и тут же озаботился: — Надо сейф с делами перетащить в наш кабинет. Нечего бегать туда-сюда, как какая-нибудь дешевая профурсетка.
Он по-дружески приобнял молодых оперативников, положив свои широкие ладони им на плечи, и увлек за собой перетаскивать сейф. Вскоре тяжелый и неудобный металлический ящик, сваренный из прочного толстого металла, очевидно, тем же самым специалистом, который умело сварганил неуклюжие коляски к мотоциклам, был с грубой руганью перемещен к ним в кабинет, где занял достойное место в самом дальнем углу у глухой стены.
— Пор-рядок, — с нажимом «р» сказал Орлов и от души приложил ладонью по пыльной поверхности сейфа, подняв в воздух микроскопические пылинки, явственно заметные в солнечном свете. — Задача нам, парни, предстоит такая: разгрести все это уголовное хозяйство до такого состояния, чтобы все эти дела закрыть, и как можно быстрее. Тут уж ничего не поделаешь, такая наша служба, — закончил он свою короткую и горячую речь и с нарочитым сожалением тяжко вздохнул, совершенно по-бабьи разведя перед собой руками с длинными тяжелыми кистями, плотно прижимая локти к бокам.
И вот уже третий день они безвылазно сидели в кабинете, разгребали дела, накопившиеся за долгое время. Орлов, не привыкший с подобной безответственностью относиться к уголовным делам, за что своих подчиненных распекал постоянно, время от времени не выдерживал и негромко, себе под нос, матерился или ворчливо говорил, распахнув папку и показывая ее содержимое коллегам:
— За такую… белиберду… я бы руки без всякой жалости отрывал… этим деятелям.
В какой-то момент он с раздражением отбросил очередную папку на край стола, порывисто поднялся. Достав из пачки, лежавшей на столе, папиросу, он нервным движением сунул ее в рот; пальцы у него заметно подрагивали, и прежде чем ему удалось прикурить, он сломал несколько спичек. Пыхтя как паровоз моршанской беломориной (несколько пачек «Беломорканала», отоваренные в Тамбове по талонам, он привез с собой), Клим принялся в волнении ходить по кабинету.
Журавлев искоса взглянул на Еременко, по лицу которого было заметно, что он едва сдерживается от смеха, и сам спешно уткнулся в бумаги, надувая от находившего на него смеха щеки, в душе переживая о том, как бы Орлов еще сильнее не разозлился, уличив своего подчиненного в столь легкомысленном поведении. Пока Илья крепился, чтобы не выдать себя, к своему стыду понимая, что силы уже на исходе, потому что Орлов, докурив папиросу, собрался было щелчком привычно отправить окурок за окно, но вспомнив, что он не у себя в Тамбове, а находится в гостях, с чертыханьем вернулся к столу и с силой вдавил большим пальцем дымившийся окурок в пепельницу. В эту минуту дверь распахнулась, и к ним вошел Эдгарс Лацис, и стало не до смеха.
— Старого Эхманса с хутора Тобзин застрелили, — усталым голосом оповестил он в который уже раз, но без прежнего интереса оглядывая кабинет. — Я вам говорил про него. Это приятель старика Мангулиса, отца изнасилованной в лесу девушки. Ну, той, которая себя жизни хотела лишить, да выжила. Дело тут такое… — Лацис с унылым видом подошел к столу Журавлева, расположенному около входа, задумчиво постучал тонкими пальцами по стопке лежавших на нем папок, — я бы сказал, очень непростое. Семья нашла мертвого Эхманса на дороге… очевидно, кто-то ей об этом донес. Но дело не в этом… а в том, что они не желают предавать огласке сам факт его убийства преступником. В общем… собираются похоронить тихо и, я бы сказал, незаметно, не привлекая внимания соответствующих органов, то есть нас.
— Это как? — спросил Орлов, по-петушиному вскинув голову. — Умер Клим и… хрен с ним?
Задержав на секунду взгляд на обложке папки, где химическим карандашом был крупно и размашисто написан номер уголовного дела, Лацис взглянул на него поверх очков, подслеповато щуря глаза, как обычно делают все близорукие люди.