— Боятся, если бандиты узнают, что они обратились к нам, то порешат всю их семью, — спокойно ответил он. — И в этом есть резон.
— Боятся они, — начал понемногу заводиться Орлов. — А то, что эти бандюки, предатели трудового народа и недобитые нацисты могут уничтожить других безвинных людей, их, получается, не волнует?
— Как это у вас говорят? М-м… — вспоминая, Лацис издавал горловым голосом протяжный звук. — А, вот… своя рубашка ближе к телу.
По сердитому лицу Орлова было заметно, что ему сильно хочется выругаться по-русски матом, но он себя пересилил, чтобы не казаться культурному представителю прибалтийской нации совсем уж недалеким и необразованным человеком, лишь грубо сказал:
— Поехали к ним! К этим… пострадавшим.
— Конечно, поехали, — охотно согласился Эдгарс Лацис. — За этим я и пришел.
Журавлев с Еременко с готовностью поднялись, начали торопливо запихивать папки в сейф.
— Журавлев, ты оставайся, — приказал Орлов. — Без тебя обойдемся. Но чтобы без нас здесь не валял дурака, сходи в больничку, навести девушку. Эту самую Стасю… Поговори с ней по душам, что, да как, да почему? Ну, ты меня понял. Да поделикатнее с ней. Да, — спохватился Клим и быстрыми шагами вернулся от двери, куда за разговором успел дойти, — не вздумай с ней шашни крутить. А то я тебя, кобеля, знаю.
— Клим, ты чего такое говоришь? — смутился Илья, бросив испуганный взгляд исподлобья на Еременко и Лациса, переживая, что могут подумать о нем люди, которые знают его всего ничего. — Когда такое было?
— Шучу, — беззлобно хохотнул Орлов, повернулся, так и не дойдя до него, и вышел следом за посмеивающимися коллегами, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Проводив недовольным взглядом не к месту раздухарившегося Орлова, который даже не скрывал, что сильно рад тому, что назревает настоящее дело, Журавлев сокрушенно мотнул головой.
— Ну, Клим, — вполголоса произнес Илья, — не можешь ты без этих своих шуточек. Но ничего, я тоже не лыком шит.
Он подошел к окну, свесившись через подоконник, посмотрел вниз, где стоял «Виллис». Орлов и здесь уже успел отличиться, перемахнул прямо через борт, опершись крепкими руками на край кузова, занял место сзади, рядом с Еременко. Андрис, не скрывая восхищенной улыбки от мальчишеских действий взрослого человека, к тому же в звании майора, покоренный его живым характером, тотчас газанул, и юркий «американец», подпрыгивая на булыжной мостовой, стремительно поехал через площадь к выезду из городка. Вскоре машина скрылась в ближайшем проулке.
— Ну и ладно, — пробормотал, насупившись, Илья, немного обиженный на Орлова за то, что не взял с собой, и, взглянув на часы на стене, решил: «Еще немного повожусь с делами, а потом уж в больничку схожу. Времени в запасе еще много».
Он собрался было вернуться к столу, как в эту секунду его острый взгляд вдруг заметил кратковременный сполох на противоположной стороне базарной площади, где располагался костел. Илья стремительно обернулся в ту сторону, в самый последний миг успев заметить за мутным стеклом окошка, находившегося под самой островерхой крышей, увенчанной крестом, мимолетный свет. Он был очень похож на блеск окуляров армейского бинокля. Бывший фронтовик Илья не мог его спутать ни с чем другим. Но сколько он затем ни вглядывался, так больше ничего хоть отдаленно схожего с этим не увидел. А немного погодя из костела торопливо вышел ксендз с чемоданчиком; ловко подобрав полы длинной рясы, он довольно уверенно сел на старенький велосипед и куда-то спешно укатил, с силой налегая на педали.
Журавлев устало присел на подоконник, усиленно размышляя над этим обстоятельством, все же где-то в глубине души чуточку сомневаясь в произошедшем. Но, в силу профессии не привыкший верить во всевозможные случайности и совпадения, он решил о своих наблюдениях рассказать Орлову и Еременко, как только они вернутся. Придя к такому выводу, Журавлев опять засел за разбор уголовных дел.
Тем временем выехавший из городка «Виллис» весело пылил по проселочной дороге к хутору Тобзин. Над ржаным полем, где черной обугленной глыбой возвышался над золотистыми колосьями остов подбитого немецкого танка, высоко в небесной синеве, словно привязанный невидимой нитью, над своим гнездом радостно пел крошечный жаворонок, который с земли выглядел темной одинокой точкой.
На скособоченной башне с погнутым от взрыва снаряда стволом играли в танкистов белобрысые латышские мальчишки. Увидев машину с советскими офицерами, двигавшуюся среди обширного поля, колышущегося под ветром, будто желтый безбрежный океан, они перестали играть и замерли в самых нелепых позах, внимательно провожая ее глазами. Когда машина отъехала на довольно приличное расстояние и можно было не опасаться, что находившиеся в ней офицеры смогут причинить им какой-либо вред, мальчишки внезапно ожили и принялись понарошку расстреливать «Виллис», целясь в него указательными, в болезненных цыпках, пальцами.
— Бах, бах! — кричали они звонкими голосами. — Смерть оккупантам!
— Дикари, — крикнул, обернувшись через плечо, Эдгарс Лацис. — Чего с них взять… Дети!
— Угу, — буркнул Орлов, морщась как от зубной боли, сильно недовольный тем, что его, фронтовика, орденоносца и просто человека, который ради их счастливой жизни готов принять смерть и разные мучения от рук преступников всех мастей, считают здесь не освободителем, а наравне с немцами — оккупантом. «Да-а, — подумал он, незаметно тяжело вздыхая, — тут ухо следует держать востро. Если уж дети так себя ведут, то что тогда от родителей их можно ожидать? Нож в спину?»
Его угнетенное состояние не ускользнуло от внимательного, все замечающего взгляда Еременко, потому что тот долго оглядывался, а затем сказал:
— Это ничего. Просто другой жизни пацаны не видели… вот и беснуются. А как только разобьем банды, наладим хорошую жизнь в республике, тогда они сами поймут, кто им настоящий друг, а кто непримиримый враг. Верно я говорю, Орлов?
Слова Еременко прозвучали настолько обнадеживающе, что Клим опять пришел в хорошее расположение духа. Покрутив головой, высвобождая загорелую шею из тесного ворота военного кителя, он с довольным видом хмыкнул.
— Твои слова, капитан, да богу бы в уши.
Не доезжая до моста через реку Венту, они встретили полуторку, утыканную по бортам березовыми ветками. Это возвращались с учений молодые солдаты нового призыва. Пехотная рота стояла в десяти километрах от Пилтене, на хуторе Селе-Лиде, временно занимая бывшую усадьбу одного богатого землевладельца, сбежавшего вместе с немцами при отступлении.
Усталые, в пыльных, выцветших на жарком солнце гимнастерках и пилотках с ярко горевшими красными звездами, солдаты мерно покачивались в кузове в такт движению машины по неровной проселочной дороге. Перед собой между кирзовых сапог они бережно держали двумя руками за ствол ППШ, упирая их приклады в дощатое дно кузова. По осунувшимся от трехдневных учений лицам ручейками стекал грязный пот. И хотя было видно, что солдаты за эти дни неимоверно утомились, глаза у них светились тем значимым светом, который бывает у тех, кто знает, для чего он живет. А жили сейчас парни непередаваемым чувством сопричастности к Великой победе, осознавая себя продолжателями правого дела своих отцов и дедов, став теперь вместо них на защиту советской родины. Милые и добрые улыбки не сходили с их довольных, даже немного плутоватых, смуглых от загара и пыли физиономий, блестели между спекшимися от жары губами по-молодому крепкие влажные зубы.
— Андрис, — окликнул водителя Орлов и со спины похлопал его по плечу с взбугрившимся погоном, — пропусти ребят.
Андрис прижал автомобиль к стоявшим плотной стеной ржаным колосьям, чтобы полуторка беспрепятственно проехала по узкой колее, не примяв задними сдвоенными колесами даже несколько колосков драгоценного хлеба, в котором очень нуждалась страна после страшной войны.
Не успела полуторка поравняться с «Виллисом», как вдруг взводный запевала красивым баритоном завел, очевидно, желая поразить офицеров:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.
И парни в кузове дружно подхватили, сверху поглядывая веселыми глазами на сидевшего в машине юного водителя-фронтовика с медалью «За отвагу», едва ли не их ровесника:
Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.
Разминувшись со встречным автомобилем, полуторка поехала по накатанной твердой земле дальше, поднимая за собой легкую пыльную завесу. Машина скрылась из виду, но до милиционеров еще долго доносился отголосок известной песни, звучавший в полдневном знойном воздухе в унисон с жужжанием пчел и стрекотом кузнечиков.
— Хорошо поют, — отметил со знанием дела Орлов, несказанно восхищенный голосами бравых красноармейцев.
— Лихие ребята, — поддержал его и Еременко. — С такими бойцами нам сам черт не страшен. Только пускай попробуют буржуи вновь развязать войну, вмиг по сусалам огребут. — Он сжал свой сухой, крепкий кулак и потряс им перед собой, как бы грозя невидимому врагу. — Хорошая у нас смена растет, — чуть помолчав, добавил он. — Верная принципам Ленина-Сталина.
Глава 7
Солнце палило нещадно. На что уж бабочки, казалось бы, насекомые практически бестелесные, которые на лугу всегда порхали в бессчетном количестве, и те куда-то пропали. Лацис, сняв фуражку, положил ее на колени и то и дело вытирал потное лицо и шею носовым платком. Орлов и Еременко тоже сняли свои фуражки, разместив их по примеру Лациса на коленях. Но и это давало малое облегчение от духоты, проникающей без преувеличения во все поры на коже.
— Андрис, прибавь скорости, — страдальческим голосом попросил Эдгарс Лацис.
Водитель, сам мучившийся от жары в глубоко надвинутой на лоб фуражке, из-под которой по вискам сочился липкий пот, с превеликой охотой вдавил педаль газа, почувствовав стопой, как рифленая педаль уперлась в пол. «Виллис» устремился по петляющей среди цветущего луга дороге более ходко, подпрыгивая на ухабах и кочках. Но и это не помогло пассажирам почувствовать хоть какое-то облегчение: встречный горячий воздух все так же упруго бил в лицо, шаловливо запрокидывая длинные чубы назад. Единственное, что успокаивало, так это мысль о том, что при такой скорости они намного быстрее окажутся на дальнем хуторе Тобзин, где имеется спасительная тень и холодная колодезная вода.