Сосредоточенные на своем несчастье, они не сразу разглядели устало шагавшего навстречу высокого парня. На нем была длинная холстинная рубаха, подпоясанная кожаным ремнем, потертые штаны. Парень шел босой. Разношенные старенькие ботинки, связанные между собой шнурками, он с крестьянской бережливостью нес на перекинутой через плечо сучковатой палке, на другом плече болталась холщовая сумка. На его худощавое лицо с воспаленными красными глазами падала густая тень от полей низко надвинутой на глаза соломенной шляпы, с выбивающимися из-под нее светлыми волосами, левая же щека у парня была перевязана грязной тряпицей.
Увидев приближавшуюся машину, парень с предупредительной вежливостью сошел на обочину. Коснувшись рукой широких полей шляпы, он вымученно улыбнулся, болезненно скривив тонкие сухие губы, должно быть, от того, что невыносимо болели зубы.
Мимоходом взглянув на путника, Лацис кивнул в ответ на приветствие и с удвоенной силой принялся вытирать вспотевший лоб.
— Такая жарища, да еще и зуб болит, — с сочувствием произнес он, с отвращением передернул плечами. — Врагу не пожелаешь.
Орлов невольно потрогал свою челюсть, подвигал ее из стороны в сторону и неожиданно веселым голосом сказал:
— Была у меня одна история с зубом. Мы тогда с Журавлевым в засаде сидели. Боль такая, что хоть на стенку лезь. Хотел было пистолетом выбить его, да побоялся, что злостный корень останется. Журавлев мне в шутку и предложил собственноручно вырвать его. Только я его слова всерьез принял… Вот до чего зуб-паразит меня довел. Обмотал Илья суровой ниткой этот проклятый зуб и… к чертям его собачьим выдрал. Теперь я ему по гроб жизни обязан. А того бандюгу мы все равно схватили. Хрен он смог от нас уйти. Потому как я больно зол был в тот момент и на него, и на зуб свой. Такие вот дела.
— Товарищ майор, — наклонился к уху Лациса Еременко, до обидного легко проигнорировав рассказ, который, по мнению Орлова, должен был всех рассмешить, — а у вас люди обычно где зубы лечат?
— Обычно в больнице, — через плечо ответил Эдгарс Лацис. — Но врач принимает и на дому. Видел у парня сумку? Какие-нибудь продукты несет врачу, чтобы оплатить лечение. Сало домашнее или куриные яйца. В общем, чем богаты, тем и рады. А тебе зачем?
— Подозрительным мне этот тип показался, — не сразу ответил Еременко, все еще не уверенный в своих сомнительных предположениях. — Ноги у него босые… а не в цыпках. Как-то это неправильно. Если он, как крестьянин, большую часть времени ходит босиком, то цыпки просто обязаны иметься у него на ногах. А тут я их что-то не заметил.
— Еременко, — упирая на «р», осадил его Клим Орлов, — хватит ерунду говорить. Ты теперь что, будешь всех огулом подозревать в бандитизме? Да и не мог ты на грязных… Ну пускай не грязных, а пыльных ногах рассмотреть цыпки. Да и что ты ему можешь предъявить? Что у него цыпок нет? Дома он, может быть, ходит в чунях, а в дорогу приличные ботинки прихватил, чтобы в городе переобуться и явиться к врачу человек человеком. Так что остынь! А уж если тебе так неймется, давай развернемся, чтобы ты сам удостоверился в своей ошибке. Обыщем этого… деятеля. Только я уверен, что оружия мы при нем не найдем.
— Может, ты и прав, — с видимой неохотой согласился Еременко и, приподнявшись, оглянулся: парень стоял на том же месте, глядел им вслед. Заметив, что за ним наблюдают, быстро отвернулся и поспешно зашагал дальше по дороге, вжав голову в узкие плечи, будто боясь удара сзади.
— Ну и кончай дурить, — успокоился Орлов и доброжелательно похлопал его ладонью по колену, обнадежил, чтобы он сильно не расстраивался: — Впереди у нас будет много встреч с настоящими бандитами.
На самом же деле Еременко, обладавший жизненной смекалкой, интуицией и зорким глазом, не ошибся, потому что повстречавшийся им на дороге парень действительно был не кем иным, как Каспаром из банды Улдиса Культи. Но сейчас Каспара, облаченного в потрепанные крестьянские одежды и с нарочито перевязанной щекой не узнали бы и его соратники, которые с ним ежедневно общались. Он шел в Пилтене, рассчитывая украсть Стасю из больницы и сделать ее своей сексуальной наложницей. Привез же Улдис Культя с собой Зузанку из Виестуры, а он чем хуже него. Тем, что тот офицер, а он простой солдат? Да плевать он хотел на его должность и звание, потому что вальтер уравнивает всех. Евреи в Гиблом Логу тоже на что-то надеялись.
Возбужденный перспективой скорого свидания с понравившейся девушкой, Каспар поправил на плече сумку с пистолетом и прибавил шаг, время от времени с опасением оглядываясь, переживая, что офицеры могут вернуться.
Всем своим неприступным видом Еременко старался не выказывать внутреннего волнения, но мысль о том, что они поступили опрометчиво, не обыскав и не расспросив парня, из какой он деревни, не давала покоя. Но они уже отъехали довольно далеко, и возвращаться назад — значит уронить свой авторитет в глазах въедливого на слова Орлова. Еременко, конечно, не боялся язвительного языка Клима, но возвращаться — значит потерять напрасно время. Тем более если Орлов действительно окажется прав.
— Вот и Тобзин, — неожиданно оповестил Андрис, кивком указав на видневшийся вдалеке на пологом холме одиночный рубленый дом в окружении кряжистых, в два-три обхвата дубов и вязов.
Лацис снял очки, в последний раз вытер платком лицо, скопившийся в глубоких глазницах пот, затем тщательно протер запотевшие стекла очков и аккуратно водрузил их на место. Поправив указательным пальцем оправу на переносице, надел фуражку, придав себе вид неприступный и важный. Орлов с Еременко незамедлительно последовали его примеру, чтобы выглядеть в глазах зажиточных хозяев отдаленного хутора строго, как и положено представителям власти.
Андрис остановился напротив распахнутых настежь ворот, не решаясь въехать во двор. В широкий проем были видны дворовые постройки: жилой дом, хлев, несколько сараев, погреб, рига и обомшелый горбатый журавль с неподвижно висевшим на цепи влажным от воды ведром. Сбоку дома раскинулся большой палисадник с яблонями и грушами.
Офицеры вышли из машины и, приосанившись, решительно зашагали к возившемуся возле кирпичного сарая коренастому мужику лет сорока пяти. Раскорячив ноги в кожанцах, обмотанный до колен грязными холщовыми онучами, он яростно строгал рубанком доску, поставленную ребром на верстаке, искусно сбитом из дубовых жердей. От каждого резкого движения мужика неприкаянно метался подол его холстинной рубахи, просторно свисавшей поверх серых штанов едва ли не до колен. Неподалеку от верстака на траве лежал остов недоделанного гроба.
— Здорово, хозяин, — сказал Эдгарс Лацис, подходя к мужчине.
Тот метнул на них враждебный взгляд, продолжая все так же яростно работать рубанком.
— Чего надо? — буркнул он хриплым, булькающим от негодования голосом.
— Говорят, что вашего отца застрелили бандиты, — начал негромко говорить Лацис, стараясь, чтобы его слова не прозвучали чересчур нагло и обидно. — Приносим свои соболезнования.
— Наша семья не нуждается в ваших соболезнованиях, — хмуро ответил мужчина, продолжая двигать рубанком. — Можете обратно уезжать.
— Зря вы так, — все еще надеясь на мирный исход разговора, пытался уговорить молодого Эхманса Эдгарс Лацис. — Мы только осмотрим… покойного, и все. Нам надо…
— Что-то вы поздно спохватились, — злобно оскалился мужчина, показав желтые неровные зубы. — Не справляетесь со своими делами, нечего людей мутить. Наобещали нам светлого будущего, а сами… — Он безнадежно махнул рукой, на секунду отняв ее от рубанка, из-под которого торчала желтая смолистая стружка, закрученная в спираль. — Лучше уезжайте, не доводите до греха. Я человек нервный, за себя не ручаюсь.
Орлову надоело слушать пререкания между мужчинами, и он грубо сказал:
— Чего там, пошли, глянем на труп… Нечего лясы точить.
Настороженно поглядывая из-под насупленных лохматых бровей на незваных гостей, молодой Эхманс замедленным движением отложил рубанок на верстак и, хромая на левую ногу, двинулся к сараю, где стояли прислоненными к стене вилы-тройчатка. Не сводя внимательных злых глаз с офицеров, не глядя протянул подрагивающую руку и цепко ухватил отполированный годами черенок. От его шершавых, натруженных каждодневным трудом рук пахло сбруей, конским потом, лошадью.
— Не дури, — повелительным голосом сказал Орлов и положил ладонь на кобуру со служебным пистолетом. — А то не посмотрю, что инвалид.
Неизвестно, как бы Клим поступил дальше, если бы в этот момент из дома не выскочила полная моложавая женщина в темном траурном платье, по всему видно, жена молодого хозяина. Она была ему под стать, такая же коренастая, с грубыми чертами серого от горя и опухшего от слез лица.
— Балодис, — заголосила женщина, повисая всей своей грузной фигурой на широких плечах мужа, — не тронь их! Брось вилы! Посадят, не справлюсь я одна с хозяйством!
Следом за ней из дома с ревом и криком: «Папа, родненький, отступись!» выбежали четыре разновозрастные девочки. Старшей из них было лет семнадцать. Они тоже повисли на отце, не давая ему взять в руки злосчастные вилы. У молодого Эхманса задрожал квадратный бритый подбородок, рука, которая держала черенок, безвольно упала вдоль приземистого туловища, и суровый на вид мужик вдруг горько заплакал, страшно кривя лицо, кусая черствые серые губы.
— Так-то будет лучше, — сказал Орлов, убирая ладонь с кобуры. — Мы долго не задержим. — И он упругим шагом, не глядя на дружное, убитое горем семейство, первым направился к дому.
На всякий случай с опаской поглядывая через плечо, за ним двинулись Еременко и Лацис. Милиционеры, тяжело ступая по скрипучим порожкам, вошли в дом, прошли в горницу.
Посреди нее на широкой деревянной лавке, накрытой свежим белым полотном, лежал покойник. Торжественно обряженный в черный пиджак, старый Эхманс с заостренным носом и серым с синеватым отливом пухлым лицом был похож на восковую куклу. Его узловатые, шишкастые руки труженика были сложены на груди, держали четырехконечный крест. Поверх же тела во всю его длину лежала двуручная железная пила, а под лавкой помещалась целая охапка стрекачей крапивы. Все это делалось согласно народному поверью для того, чтобы в жару сохранить мертвое тело покойника от преждевременного разложения. А еще некрашеный, чисто выскобленный пол был слегка присыпан желтым речным песком. Неподалеку на двух табуретках высился ворох живых цветов, предназначенных для украшения гроба.