На низеньком стульчике у стены, облокачиваясь на колени, сидела горестно согбенная старуха в темном траурном платье. Ее бесцветные от старости губы беззвучно шептали молитву.
— Здравствуйте, — негромко произнес Еременко, но старуха даже не пошевелилась: то ли не услышала, то ли не посчитала нужным ответить.
Заметив живую мимику Орлова, которая означала оставить старуху в покое, Еременко, старательно ступая по скрипучим половицам на цыпочках, первым подошел к покойнику. Бросив еще раз косой взгляд на его жену, он осторожно расстегнул пуговицы на груди старого Эхманса, завернул чистую белую рубаху. Рваное входное отверстие от пули находилось точно в том месте, где располагалось сердце.
— В СМЕРШе я повидал разные раны от пуль, — приглушенным голосом сказал Еременко подошедшим коллегам. — Судя по характеру входного отверстия, стреляли из вальтера. Хорошо было бы извлечь пулю, но это в нашем случае нереально. И стрелял человек очень меткий, обладавший навыками едва ли не снайпера.
— Бог с ней, с пулей, — так же негромко ответил Орлов. — Главное, что суть поняли. Потом надо данные осмотра обязательно занести в протокол.
Еще немного посовещавшись возле трупа, оглядев его на предмет других ран, оперативники направились тихим шагом к выходу, и тут неожиданно старуха подала свой скрипучий голос, не поднимая низко склоненной головы, продолжая смотреть перед собой в пол невидящим взглядом. Жена Эхманса оказалась более сговорчивой, хотя у нее ничего и не спрашивали.
— Они лошадь у него отняли, — проговорила она, и ее острый подбородок задрожал. — Покойный давно собирался отправиться на базар, продать поросенка и немного яблочного вина… Они у него и поросенка украли… и бричку… и вино… Живодеры.
— Тетушка, — сказал Эдгарс Лацис, — мы их обязательно найдем. Можете даже не сомневаться. И накажем по всей строгости советских законов.
Всхлипнув, старуха перекрестилась, промокнула концами платка глаза, уголки скорбно сжатых губ и опять притихла, упершись потухшим взглядом в пол.
Еременко скорым шагом вернулся к покойнику, потрогал его правую заметно деформированную стопу с надетым на нее белым носком.
— Думаю, происходило так, — сказал он. — Бандит находился в бричке, а старик не давал ей хода. Его и пристрелили. А потом колесом переехали ему ногу. И в бричке находилось, предполагаю, не меньше двух бандитов, судя по весу.
— Добро, — проговорил Орлов, кивнул и скорым шагом направился к выходу, уже не таясь, громко топая каблуками хромовых сапог, на ходу с неудовольствием добавил: — Дело рук националистов. Их почерк.
Едва милиционеры вышли на порог, как им встретилась жена молодого Эхманса. От летней печки, устроенной в палисаднике, она торопилась в дом, держа перед собой глиняное блюдо, накрытое сверху белым полотенцем, с тремя бокалами компота и какой-то местной стряпней, относившейся к разряду русских пышек.
— Помяните батюшку, — тихим взволнованным голосом попросила женщина, и ее скулы от смущения покрыл румянец. — Не откажите.
— Спасибо. Но у советских людей не принято поминать, — почему-то соврал Лацис, ответив женщине на латышском языке (должно быть, побоялся, что их отравят), отрицательно качнул головой и уже по-русски добавил: — Разве что от холодной воды мы бы не отказались.
Женщина тоже на латышском что-то быстро сказала старшей дочери и та, сорвавшись с места, проворно принесла от обомшелого деревянного сруба, почерпнув ведром, глиняный кувшин ледяной колодезной воды. Живительную, обжигающую колючим холодом влагу пили мелкими глотками, как бы пробуя ее на вкус. Утолив жажду, насытившись от души вкусной водой и поблагодарив хозяев за прием, который был хоть и не столь радушный, но закончился довольно миролюбиво, милиционеры направились к распахнутым воротам.
Балодис продолжал доделывать гроб. Он сидел на корточках перед почти готовой «домовиной», забивал молотком гвозди в только что оструганную доску, время от времени бросая хмурые взгляды на покидавших поместье незваных гостей.
С улицы во двор въехал на велосипеде ксендз. На руле у него болтался кожаный чемоданчик с предметами, необходимыми для проведения религиозной церемонии над покойником. Увидев милиционеров, он от неожиданности вздрогнул, вильнув передним колесом, но быстро взял себя в руки, выровнял велосипед и с достоинством поклонился, небрежно коснувшись шляпы кончиками холеных пальцев. Прислонив велосипед к бревенчатой стене, ксендз перекрестился сам, перекрестил двор и ушел в дом, больше не удостоив присутствующих своим вниманием.
— Настоятель нашего храма святого Мартина Турского святой отец Юстус Матулис, — глухо сказал Эдгарс Лацис, который знал его в лицо. — Приехал молебен читать по покойному Эхмансу.
Посещение отдаленного хутора Тобзин произвело на оперуполномоченных уголовного розыска гнетущее впечатление.
Глава 8
Идти по жаре было одно мучение. Но мысль о том, что в городе находится Стася, неумолимо гнала Каспара вперед. Парня почему-то неуклонно тянуло к этой девушке, хотя любви к ней у него определенно не было, даже отдаленно не наблюдалось. Очевидно, влекло его болезненное чувство безраздельного владения над беззащитным живым существом, как влечет маньяка его случайная жертва.
Это пошло у него из далекого детства, превратившись со временем в острую необходимость. Тогда Каспару нравилось мучить новорожденных котят. Но особое удовольствие ему доставляло издеваться над птенцами ласточки, которые доверчиво вили свои гнезда у них во дворе. Возбужденно дрожа худосочным тельцем от предвкушения лицезреть чужую смерть, он доставал пищащие голые и теплые комочки из гнезда; глумясь над бесправными божьими созданиями, безжалостно вспарывал им острым осколком стекла животы, с лихорадочным блеском в глазах любовался, как слепые с желтыми клювиками птенчики исходят капельками крови и через минуту перестают двигаться. Тогда он терял к ним всякий интерес и выкидывал крошечные трупики за двор, где высилась гора вонючего навоза, который складировал отец, ежедневно вычищая коровник и конюшню.
Каспар до сего дня не знал и даже не подозревал, что подвержен страшной болезни, имевшей в медицинской среде название — психопатическое состояние на фоне ярко выраженного слабоумия. И если бы кто-то из его окружения неосторожно об этом обмолвился, он, не задумываясь, вспорол бы ему живот. Но людей с садистскими наклонностями в отряде было большинство, и на их фоне Каспар практически ничем не выделялся. Да и сами они, откровенно говоря, не обладали способностями здраво мыслить, чтобы уличить своего приятеля в бесчеловечных поступках.
Высокий и худой Каспар шагал, сгибая тощие ноги в коленках, словно цапля, шлепая босыми разлапистыми подошвами ног по горячей пыли. Когда не было видно вокруг людей, он яростно обмахивался соломенной шляпой и со стороны выглядел не совсем уж безнадежно усталым, но как только на горизонте замечалось какое-либо движение, он мгновенно принимал вид больной и вымотанный, специально шаркая подошвами по твердой земле, глубоко надвигал на шишковатую голову шляпу. И опять становился похожим на уставшего, вымотанного дальней дорогой путника, направлявшегося из отдаленной деревеньки к зубному лекарю.
Добравшись часа за полтора до города, запыхавшийся Каспар уверенно направился к колодцу, расположенному с внешней стороны ограды крайнего дома. Пока он возился у колодца, черпая погнутым жестяным ведром воду, не привлекая к себе особого внимания, незаметно огляделся, с удовлетворением отметив пустынные улицы городка. Даже вездесущие собаки и те прятались в тени, высунув от жары языки и тяжело дыша.
Поплескав ледяной водой в лицо, Каспар так же ополоснул свои бледные незагорелые ноги с редкими белесыми волосинками, надел ботинки на босые ноги и, еще раз метнув настороженный взгляд вдоль улицы, не торопясь двинулся в сторону больницы, на всякий случай прижимая ладонь к завязанной щеке, делая вид, что невыносимо болит зуб.
Место, где находилась больница, ему было знакомо, поэтому Каспар, пройдя пару сотен шагов, сразу же свернул в тихий безлюдный переулок, который своим торцом упирался в больничный парк. Двухэтажное здание больницы, выстроенное из красного кирпича, располагалось в конце главной аллеи, в окружении высоких ясеней и пирамидальных елей.
Добравшись до участка, принадлежавшего больнице, отгороженного от прочих земель длинными рядами низкорослой сирени, росшей по периметру всего парка, Каспар быстро огляделся и юркнул в кусты. Там он вынул из холщового мешка завернутый в тряпицу вместо сала вальтер и торопливо сунул его со спины за тугой пояс своих штанов. Оправив холстинную рубаху, он сладостно поскреб отросшими ломкими ногтями бледную, отливающую болезненной синевой тщедушную грудь, снова закинул облегченный уже мешок за плечо и с видом мученика, выйдя из кустов сирени, направился к скамейкам на аллее, где проводили время ходячие больные. Продолжая прижимать ладонь к замотанной щеке, Каспар стал незаметно, но внимательно приглядываться к находившимся в парке людям, выискивая глазами девушку, страдальческое выражение лица которой на всю жизнь запомнил, увидев в лесу: оно врезалось в память так сильно, что затмило образ той улыбчивой девушки, некогда угощавшей его с приятелями коровьим парным молоком.
«Будет артачиться, свяжу ее, через плечо и к реке, — думал Каспар с подрагивающими от возбуждения коленками. — Под берегом можно легко уйти, пока ее в больнице хватятся. А дальше будет видно. А нет, так голову размозжу пистолетом, и все дела».
Бандит долго ходил в отдалении, вглядываясь в женские лица, уже начиная переживать, что может девушку не узнать. В одинаковых облезлых халатах, в светлых, низко надвинутых на глаза платках больные женщины выглядели родными сестрами. Разве возраст еще можно было как-то определить по морщинам, густо опутавшим старческие лица.
Он было уже подумал, что Стася, должно быть, находится в больничной палате, как, проходя позади одной скамейки, которая располагалась в самом отдаленном месте, практически в конце аллеи, ему вдруг показалось, что он узнал знакомый голос по характерному выговору буквы «г», который девушка произносила как грубое «гэ». Сидевшие к нему спиной девушки, сблизив головы, о чем-то приглушенно разговаривали. Каспар напряг слух, затем осторожно вышел на центральную аллею и прошел мимо, искоса вглядываясь в их бледные от болезни лица.