Бандит тыльной стороной руки, крепко сжимавшей пистолет, вытер обильно сочившийся по лицу пот, уже смиряясь с неизбежным. Но неожиданно за его спиной приоткрылась оконная створка, и оттуда выглянуло бледное лицо Брокса.
— Каспар, — негромко окликнул он парня, хорошо запомнив его имя во время пребывания в лагере, — влезай сюда.
Вцепившись пальцами в край оконного проема, ломая ногти от усердия, Каспар довольно ловко, несмотря на пострадавшую ногу, забрался на подоконник, перевалился через него и поспешно влез в дубовый шкаф с пыльными бумагами, затаившись там в неловкой позе на корточках.
— Сиди тихо, — приложил палец к губам доктор. — Ночью выведу.
Закрыв шкаф на замок, а ключ спрятав в карман, Брокс вышел в коридор, аккуратно притворил за собой дверь. На улице он вынул из кармана белого халата оставшееся от обеда сухое печенье и принялся с хрустом жевать, стараясь ничем не выдать своего волнения. Заметив, что пальцы у него мелко подрагивают, он сунул руки в карманы, не прекращая с трудом медленно двигать челюстью, время от времени пытаясь проглотить застревавший в пересохшем горле сухой ком.
Вскоре на улицу выскочил с пистолетом в руке Журавлев. Пробежав пару шагов по инерции, он остановился, покрутил по сторонам головой и с видимым сожалением, то и дело оглядываясь, все еще надеясь увидеть беглеца, подошел к Броксу.
— Не видели, куда этот бандюган побежал? — с тяжело вздымавшейся грудью спросил он.
— Не видел, не знаю, — качая головой, сказал Брокс и неловко улыбнулся. — Должно быть, к реке побежал… Там спуск крутой, легко уйти.
— Повезло гаду, — зло проговорил Илья, спрятал пистолет в кобуру и вернулся в палату.
Стася все так же неподвижно продолжала лежать поперек кровати, похожая на покойницу, уставившись немигающим взглядом в белый с желтыми разводами высокий потолок. На ее бледном, осунувшемся лице не дрогнул ни один мускул, когда в палату вошел Илья. Догадываясь, что девушка настолько потрясена произошедшей с ней трагедией, что ее разум на какое-то время отказался воспринимать жестокую реальность, чтобы она не сошла с ума, Журавлев торопливо развязал Стасю. Затем он помог ей продеть безвольные руки в широкие рукава, запахнул на обнаженной груди ворот халата и прислонил девушку спиной к металлической боковине кровати. С жалостью поглядывая в ее окаменевшее лицо, Илья вынул из кармана галифе красное яблоко, вытер его о рукав гимнастерки и бережно вложил в теплую ладошку Стаси.
— Держи, — сказал он с доброжелательной улыбкой, с удовольствием отметив, как в глубине ее зрачков на миг вспыхнула искорка благодарности.
А когда Журавлев вынул из кармана липкий газетный сверток, пропахший душистым ароматом луговых цветов и летнего солнечного дня, развернул его и протянул на ладони желтый, янтарный кусочек наполненных медом сот, у девушки из глаз вдруг полились слезы, и она уткнулась мокрым лицом парню в грудь. Очевидно, память об отце-пчеловоде пробудила в ней жизненные силы. Чуть поколебавшись, Илья осторожно приобнял девушку за вздрагивающие от бурных рыданий худенькие плечи, стал ласково поглаживать своей горячей широкой ладонью их трогательный костлявый изгиб.
Глава 9
Когда старосту господина Эглитиса арестовали за сотрудничество с немцами и отправили отбывать срок в Советскую Россию в лагерь, находившийся в суровых и практически безлюдных местах где-то под городом Магаданом, его жена Илзе осталась в доме полноправной хозяйкой. Дом ей достался большой, в несколько комнат, с пианино, коврами, зеркалами, огромным радиоприемником, с теплым туалетом и ванной. Только радости от владения этим добром Илзе не испытывала, потому что каждый день с невероятным страхом в душе ждала, что за ней обязательно придут как за женой врага народа. Это постоянное мучение в ожидании карательных органов от новой власти кого угодно могло свести с ума, и тогда она от безнадежности ударилась во все тяжкие, чтобы не думать о том, что непременно произойдет.
Привыкшая жить при муже-старосте на широкую ногу, Илзе решила последние месяцы, а может, даже и дни, себе в удовольствии не отказывать — в местах вечной мерзлоты будет не до жиру, а быть бы самой живу — и приняла для совместного проживания давнего любовника Пеликсаса, который был известен в городе как Пеле Рваное ухо. Она была о нем немного наслышана: еще в юном возрасте при царе-батюшке он отбывал срок на каторге, украв из церковной лавки сто рублей, в 18 году примкнул к революционерам, чуточку покомиссарил, пока ему случайно не прострелили ухо, и вновь отбыл на новый срок в места не столь отдаленные. Вернулся, когда пришли немцы, но на службу к ним поступать не стал, а занялся прежним ремеслом, за годы заключения поднаторев в этом деле до того, что теперь занимался кражами по-крупному: обчищал склады, магазины, кассы и другие места, где можно поживиться. И Илзе Эглитис как-то сразу перестала нуждаться в деньгах и продуктах, во всем положившись на волю опытного уркагана Пеле.
Частенько к нему заглядывали его дружки — одноглазый Эзергайлис по прозвищу Циклоп, потерявший по молодости правый глаз в жестокой драке в кабаке, и Новицкис по прозвищу Коряга, имевший крупные широкопалые руки, похожие на две безобразные коряги, которыми он с легкостью вскрывал любые, даже самые надежные замки.
В такие дни Илзе приглашала свою подругу по несчастью Церибу Давалку, тридцативосьмилетнюю легкомысленную особу столь выдающихся форм, что ее аппетитных прелестей хватало на двоих. А ведь еще недавно в буржуазной Латвии она считалась уважаемой учительницей начальных классов.
И вот с такими сомнительными личностями Илзе Эглитис приходится сейчас иметь дело. Илзе была второй женой господина Эглитиса, его первую жену, еврейку госпожу Зиссель, угнали на работы в Германию, где она в скором времени и сгинула. Это была невзрачная на вид женщина лет пятидесяти с вислым пористым носом, со жгучими черными волнистыми волосами и такого же цвета, но почему-то неприятными злыми глазами. И даже ее муж, староста господин Эглитис, ничего поделать не смог, когда двое эсэсовцев уводили ее из дома, хоть и числился у него в друзьях сам господин начальник гестапо оберштурмфюрер Хофман, только плакал и виновато отводил глаза в сторону, вытирая платком мокрые глаза и нос.
Илзе же была ее полной противоположностью, отличалась вызывающей красотой и светлыми, как у арийки, волосами и голубыми глазами, к тому же миниатюрная, словно Дюймовочка из сказки датского писателя Ханса Кристиана Андерсена. Неудивительно, что она пользовалась покровительством господина Хофмана, который обращался к ней не иначе как фрау Илзе и все время норовил поцеловать ее руку. А какая была свадьба! В тот торжественный день они нарядные — муж в темном сюртуке, а она в белом подвенечном платье — восседали в зале во главе огромного, заставленного всевозможными яствами стола, — и это несмотря на то, что шла ожесточенная война между доблестной Германией и Советами, — в вычурных дубовых креслах, увитых живыми цветами, а за столом сидели приглашенные гости: бургомистр, начальник полиции, главный почтмейстер и, конечно, оберштурмфюрер Хофман, обмахиваясь от жары и выпитой водки надушенным дамским платком. Если об этом прознают Советы, ей точно несдобровать.
Занятая своими мыслями, Илзе услышала вкрадчивый условный стук в окно и от неожиданности вздрогнула. Они сидели с Пеле за круглым столом, и от нечего делать играли в карты на мелочь. Илзе проигрывала, потому что вдруг не вовремя вспомнила о былом житье-бытье, о холеных руках Хофмана и его слегка навыкате свинцового цвета глазах с поволокой, которыми он при встрече всякий раз раздевал ее догола. Противиться его маслянистому взгляду с каждым днем становилось все труднее и труднее, и однажды она не смогла устоять, отдалась ему прямо у него в кабинете. И, как оказалось, ни капельки не пожалела, потому что от его ласк Илзе за какие-то несколько минут успела не единожды высоко воспарить в небо и провалиться в сладостную пустоту.
Пеле же был скупой на ласки, но имел могучий организм и изматывал ее настолько сильно, что после соития с ним она долго и явственно чувствовала, что внутри нее находится посторонний предмет. Но такого блаженства, как с господином Хофманом, она, к своему сожалению, никогда с ним не испытывала.
— Наши, — оживился Пеликсас, смешал ее и свои карты в общую колоду и бросил их позади себя на крышку пианино. — Открой. Да сбегай, позови Давалку… Скажи, ухажеры прибыли… Требуют ее горячего тела.
Всем своим довольным видом он хотел показать, что после выигрыша и бокала домашнего пива находится в приподнятом настроении. Но она-то знала, что дружки на самом деле затевают что-то очень серьезное и им следовало переговорить без ее присутствия.
— Вот Цериба обрадуется, — улыбнулась Илзе, сноровисто поправила прическу и летящей походкой направилась к двери.
Ее аккуратные ягодицы под туго облегающим ладную фигурку цветастым халатом обольстительно и маняще перекатывались из стороны в сторону. Почувствовав оценивающий взгляд Пеле, Илзе на ходу оглянулась, одарила любовника очаровательной улыбкой, даже легкомысленно послала воздушный поцелуй и вышла на веранду. Там громыхнул запор, и вскоре в зал ввалились внешне похожие друг на друга, как братья-близнецы, Эзергайлис и Новицкис.
— Наше почтение, Пеликсас, — разом сказали они, мимолетом коснулись головных уборов, привычно пряча колючие пронырливые глаза под козырьками низко надвинутых на угрюмые лица кепок.
Грузно ступая ботинками по скрипевшим под их весом половицам, бандиты прошли к столу. Циклоп вынул из кармана отвисшей на одну сторону полы пиджака бутылку водки, со стуком поставил на стол. Пеле ребром ладони властно отодвинул ее на край, грудью навалился на крытую белой скатертью поверхность стола, поманил широкой кистью подельников. Основательно расположившись против него за столом, деловито отложив кепки в сторонку, Эзергайлис и Новицкис так же подались вперед, вытягивая шеи, чтобы ни одно сказанное главарем сл