— Господи Иисусе, Господи Иисусе!
Затем торопливо закрыл лежащую на кафедре потрепанную, ветхую от старости книгу, рысью побежал к окну, придерживая руками длиннополую рясу. Прижавшись к стене, он незаметно выглянул в стеклянный глазок, круто развернулся и проворно побежал наверх по узкой металлической лестнице, ведущей на колокольню. От волнения ноги у него мелко дрожали, впрочем, как и руки, отчего святой отец два раза чуть не навернулся вниз, оступившись на крутых ступеньках. Но осторожничать было некогда, и он опять упорно бежал наверх, но уже для надежности цепко держась двумя руками за деревянные перила. Когда он поднялся к окошку на колокольне, сердце у него едва не выскакивало из груди: оно стучало намного выше положенного ему места, подступило к самому горлу, где рядом с острым кадыком билась синяя жилка. В какой-то момент святому отцу стало дурно, он с трудом сглотнул горькую слюну и, привалившись плечом к стене, осторожно выглянул наружу.
Настоятель увидел, как начальник милиции майор Эдгарс Лацис и человек из Москвы в гражданской одежде, который, по дошедшим до него слухам, был офицером госбезопасности по фамилии Еременко, быстро провели рослого Пеле в здание милиции. Вскоре на улице остались лишь водитель Андрис и еще один пожилой милиционер. Но через минуту и они куда-то уехали на «Виллисе».
Впрочем, эти двое для ксендза никакого интереса не представляли, он перевел свой взгляд на окно, за которым горела слабая лампочка под зеленым абажуром. Разглядеть с такого расстояния, что происходит в комнате, было невозможно. Тогда Юстус Матулис поспешно вынул из стены кирпич, достал из открывшегося в нише тайника артиллерийский бинокль. Приложив прохладный металл окуляров к глазам, стал сосредоточенно наблюдать за действиями приезжих офицеров из Советской России по отношению к сидевшему посреди комнаты Пеле. Теперь люди благодаря биноклю приблизились к священнику на расстояние вытянутой руки, даже ближе, поэтому он мог разглядеть каждую черточку на их суровых лицах. Особенно отличался один из них, в звании майора. Единственное, что в эту минуту волновало настоятеля, так это то, что он не мог слышать их разговор. А по губам он читать еще не научился, так как от рождения ни глухим, ни немым не был…
— Значица, не будешь говорить, как вы с дружками брали лабаз? Как налет на кассу устроили? — между тем спрашивал Пеликсаса Орлов, остановившись напротив него, не вынимая сжатых в кулаки рук из глубоких карманов широких галифе, равномерно покачиваясь с носков на пятки своих начищенных до блеска хромовых сапог. — Или так и будешь продолжать лепить горбатого?
— Какого такого горбатого? — заинтересованно спросил бандит, взглянув на Орлова насмешливыми глазами. — Никакого горбатого я не знаю. Ошибочка вышла, гражданин начальник.
— Не знаешь, ну и бог с ним, — внезапно согласился Клим и вдруг неожиданно для Пеликсаса по-дружески похлопал его ладонью по плечу. — Ты не скажешь, твои дружки скажут. Можешь не сомневаться.
От его жеста Пеле настолько растерялся, что не сразу нашелся, что ответить, и запоздало дернул своим плечом, стараясь скинуть его руку. Но Клим, как видно, играя в какую-то свою непонятную для бандита игру, уже успел руку убрать и громко расхохотался, откидываясь корпусом назад.
«Чего это он так развеселился? — тотчас подумал настоятель, с тревогой наблюдая в бинокль за разговором, который неслышно для него проходил между задержанным Пеликсасом и майором. — Расколол, что ль, этого уголовника? Неужели он пошел с ними на сотрудничество? С него станется, чтобы сохранить свою поганую жизнь».
В это время на площади раздался гудок. Настоятель поспешно перевел окуляры бинокля вниз, с удивлением отметил, как из подкатившего к подъезду «Виллиса» выбрались Илзе в домашнем халате и ее подруга Цериба. В сопровождении милиционеров они торопливо направились в здание. От вида откровенного наряда Давалки святой отец замешкался, а когда вновь направил бинокль на комнату, где допрашивали Пеле, только и успел увидеть, как Орлов, на секунду приобняв бандита, быстро к нему наклонился, что-то произнес в его волосатое ухо и сейчас же отошел в сторону, как видно, удовлетворенный разговором.
«Точно пошел на сотрудничество с Советами, — опалила неприятная мысль ксендза, и он быстро перекрестился: — Господи Иисусе! Спаси и сохрани!»
— Уведите этого гада, — коротко обронил Орлов, кивком указал на Пеле и, улыбаясь больше чем всегда, подошел к Лацису, заговорщицки спросил: — Как, думаешь, справились мы с делом?
— Думаю, что хуже не стало, — деликатно отозвался майор, незаметно покосившись на окно. — Как это у вас говорят… м-м-м, цыплят по осени считают.
Они стремительно повернулись на скрип открываемой двери.
— Этих куда, товарищ майор? — стоя в дверях, обратился Андрис к своему непосредственному начальнику Эдгарсу Лацису и указал большим пальцем через свое плечо.
За его спиной находились женщины со скорбным выражением на опухших от слез лицах, с темными дорожками потекшей туши на недавно еще румяных щеках.
— Этих тоже в КПЗ, — махнул рукой Лацис и, заметив на лице водителя ухмылку, добавил: — Естественно, отдельно.
Святой отец дождался, когда в комнате напротив погаснет свет, опять спрятал бинокль в нишу в стене и на ощупь начал спускаться, вполголоса читая Иисусову молитву:
— Отче наш, Иже еси на Небесах, да святится имя Твое, да придет Царствие Твое…
Голос его заметно дрожал от волнения. Внизу он поставил табурет у светлого от луны оконного проема, сел. Разместив руки перед собой на подоконнике, настоятель прислонился к ним щекой и затих, продолжая мысленно творить молитву. И хотя Юстус Матулис был крайне взволнован увиденным, сон его сморил быстро — не прошло и получаса.
Проснулся он от того, что за окном уже рассвело, слышались звонкие в чистом утреннем воздухе мужские голоса. Зябко передернув плечами от стоявшей внутри помещения костела прохлады, настоятель, стараясь осторожно ступать на носки ботинок, путаясь в полах рясы, проворно подбежал к двери. Чуточку приоткрыв узкую половинку двери, одним глазом заглянул в образовавшуюся щелочку.
Увидев выходивших из здания отдела милиции вместе Пеликсаса и Орлова, святой отец взволнованно переступил с ноги на ногу, затем торопливо сдвинул четырехугольную, с помпоном бирретту [1] на бок, чтобы было удобнее, и, плотно прижавшись ухом к приоткрытой створке, настороженно прислушался, внутри закипая праведным гневом: «Братья… и сестры в лесу тяготы принимают, сражаясь с Советами за свободную Латвию, а этот ублюдок… прости, Господи, без зазрения совести пошел против своего народа, изменил общему делу освобождения нации. Уголовник проклятый!»
Настоятель набрал в рот побольше слюны и яростно сплюнул себе под ноги, но тут же спохватился, что совершил богохульство в храме, и заискивающе залепетал, тщательно растерев плевок подошвой ботинка, быстро-быстро осеняя себя крестным знамением:
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй мя грешного…
Внезапно он запнулся, скомкав молитву на полуслове, весь превратился в слух, услышав, как Орлов вдруг доброжелательно предложил этому бандиту-пройдохе:
— Товарищ Пеликсас, не желаете до дома прокатиться на мотоцикле с нашим сотрудником? Чего ноги зря обивать?
Пеле стремительно обернулся, и настоятель не увидел, как у того мигом полыхнули гневом колючие глаза, взглядом которых он наградил Орлова за его чрезмерную заботливость, и не слышал, как он сквозь зубы процедил:
— Обойдусь, гражданин начальник…
И он размашисто зашагал через площадь, от злости высекая металлическими подковами искры из булыжника.
— Мое дело предложить, — буркнул Клим, тая в жестких губах усмешку, круто повернулся и легко взбежал по невысоким ступенькам в здание.
Как только за ним самостоятельно закрылась дверь, оснащенная самодельным устройством, изготовленным каким-то умельцем из куска упругой резины от покрышки немецкого броневика, из настоятеля как будто выпустили воздух. Он прямо на глазах обмяк, руки безвольно опустились вдоль туловища, и он медленно двинулся к ближайшей скамейке, болезненно загребая ногами по деревянному полу. Добравшись до скамейки, святой отец устало сел на нее и, облокотившись на острые колени, замер в задумчивости, что-то беззвучно плямкая серыми, словно пепельными, губами.
Клим же бодро поднялся на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку, придерживаясь рукой за перила. Вихрем ворвавшись в кабинет, где его возвращения ожидали Лацис, Еременко и Журавлев, он с ходу плюхнулся на скрипнувший под его весом хлипкий стул. Звучно хлопнув ладонями по ляжкам, Орлов вызывающе оглядел прищуренными глазами сосредоточенные лица своих товарищей, смотревших на него с нетерпеливым выжиданием.
— Знатную мы тут комедию устроили, — веско сказал он, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — Нам бы сам Станиславский позавидовал. Знаете такого?
— Знаем, — за всех ответил Еременко и посоветовал: — Ты, Клим, давай о деле говори… А не приплетай сюда своего Станиславского.
— О деле, говоришь, — произнес Орлов, лицо его посуровело, на впалых щеках с отросшей щетиной выступил румянец, на скулах заходили тугие желваки. — Улик у нас против этих уголовников нет никаких. И об этом знаем не только мы, но и они. Журавлев тут позавчера нам говорил о своих подозрениях, что будто бы этот святоша из костела наблюдает за нами в бинокль. Может, так оно на самом деле и есть. Но трогать его сейчас нам не следует… чтобы не спугнуть. Подождем, когда он сам себя выдаст… если он действительно с лесными бандитами каким-то образом связан. И вот тут ты, Еременко, здорово придумал этот спектакль организовать. По крайней мере, если даже святоша непричастен к националистической банде, то мы их точно с уголовниками рассорим. А это уже небольшая, но победа. Ежели лесные братья будут подозревать уголовников в измене, а те в свою очередь будут на них коситься, это нам только на пользу. Разъединим их, а потом эти шайки-лейки по отдельности своей пролетарской рукой и прихлопнем… как блоху. Еще бы какую-нибудь провокацию устроить, чтобы уголовничков прижать… Тут нам следует все хорошенько обмозговать. Хотя, думаю, что после того, как мы отпустили этого бандюгана Пеле, у них тоже между собой трения будут. Потерял он у них доверие.