Орлов сжал руку в кулак, методично постукивая им по колену, четко отделяя каждое слово, сказал:
— А теперь непосредственно о деле… Я твердо уверен, что после нашего сегодняшнего спектакля недобитые фашисты и уголовники общего языка не найдут. Сомнения мы у них зародили. Нутром чую, что не зря мы это дело затеяли. Тут Лацис прав, что такую мыслю нам подкинул. Да чего я вам об этом говорю, сами все знаете. Подождем пару дней, а потом…
— Клим, а с этими что будем делать? — осторожно перебил его Эдгарс Лацис и кивнул на дверь, сверкнув в луче падавшего в окно солнечного света стеклами очков. — Когда будем отпускать?
— А пускай посидят немного, — весело отозвался Орлов и хохотнул, с необыкновенной живостью потирая сухие ладони, вновь приходя в отличное расположение духа, — глядишь, и ума-разума наберутся.
С этого дня события в маленьком, особо ничем не примечательном латвийском городке Пилтене стали раскручиваться с пугающе стремительной скоростью.
Глава 11
Пеликсас Рваное Ухо вошел в калитку своего дома. Он специально долго возился с тугим запором, незаметно оглядывая прилегающую местность, беспокоясь, что за ним может следить подосланный Орловым сотрудник милиции, переодетый в гражданскую одежду. Кому как не уголовнику-рецидивисту Пеле Рваное Ухо было знать, что люди из правоохранительных органов в этом деле поднаторели настолько, что надо иметь семь пядей во лбу, чтобы выявить в случайном прохожем их человека. И лишь основательно убедившись в отсутствии за ним слежки, бандит прошел в дальний край палисадника, где размещалась поленница березовых дров.
На всякий случай еще раз оглянувшись, он присел на корточки, сунул руку по локоть под поленницу, достал оттуда небольшой, испачканный в земле сверток. Размотав грязную тряпицу, Пеле с благоговением взял в широкую ладонь прохладную рифленую рукоятку немецкого пистолета системы «Вальтер». Пистолет приятно оттягивал руку, что придало бандиту уверенность. Ухмыльнувшись одной стороной лица, Пеле вставил в него полную обойму, передернул затвор и быстро спрятал вальтер за пазуху. Запихнув на прежнее место скомканную пустую тряпицу, мужчина поднялся, оправил рубаху и направился к веранде, исподлобья бросая быстрые взгляды по сторонам. Беспрепятственно добравшись до веранды, он стремительно вошел внутрь, поспешно притворил за собой дверь.
В доме Пеликсас первым делом занавесил на окнах цветастые шторы, затем по скрипевшим под его грузным весом половицам торопливо прошел к расположенной в углу печке. Там он вновь присел на корточки, приподнял металлический лист, находившийся для пожарной безопасности у створки печи, чтобы от углей не загорелся пол. Вынув из пола короткую дощечку, Пеле спрятал внутрь пистолет, сверху опять аккуратно поместил дощечку и положил лист.
Проделав эту работу, он с облегчением вздохнул, на ходу вытирая ладони прямо о брюки, тяжелым шагом человека, за короткое время справившегося с необходимыми делами, направился к шкафу. Взял из него трехлитровый графин с яблочной наливкой, бокал и вернулся к столу, из-за которого его вчера с подельниками и присутствующими дамами неожиданно увезли в милицию. На столе все так же в тарелке лежала вчерашняя закуска: вялые кружочки колбасы с загнутыми краями и нарезанные кусочки белого жирного сала с тонкой красной прослойкой.
Пеле налил полный бокал, одним духом выпил, подумал и сразу же налил второй. Не закусывая, собрался было поставить графин на стол, но передумал и прямо из горлышка принялся с жадностью пить, небрежно проливая красную жидкость на грудь. И лишь когда в графине осталось плескаться вино на самом донышке, со стуком поставил графин на стол.
— Мусора чертовы, — проговорил он со злостью, яростно вытер мокрые губы тыльной стороной ладони. — Пеле Рваное Ухо захотели взять на понт. — Он сложил толстые пальцы в фигу и вытянул руку перед собой. — Вот выкуси.
По-медвежьи переваливаясь с боку на бок, подошел к заправленной двуспальной кровати, небрежно сгреб своей лапищей угол пуховой подушки, которая для украшения стояла вертикально посреди постели. Бросив ее к металлической, увенчанной блестящим шаром спинке, Пеле, не раздеваясь, упал навзничь на кровать, закинул ноги в сапогах на спинку, а руки за голову.
Перенервничав за сегодняшнюю ночь, которая в КПЗ ему показалась необычно долгой и бестолковой, не сомкнув до утра глаз, непрестанно думая о странном поведении прибывшего из России майора, выпивший лишку Пеликсас уснул. В который уже раз ему снилась лихая молодость, проведенная на каторге в царской России, и пренебрежительное отношение к нему жандармов, охранявших арестантов на рудниках в Сибири.
За окном давно уже наступила летняя короткая ночь. На фоне полной, в выщербинах луны стремительно двигались темные кучевые облака, подсвеченные по окраинам лунным неживым светом, в полях за городом дерзко кричали коростели, а намаявшийся от неизвестности и намучившийся от долгого лежания на дубовых твердых нарах в камере Пеле Рваное Ухо все еще никак не мог выспаться, лежа на перине в доме хозяйственной Илзе Эглитис.
Во сне он постанывал, громко храпел, выдувая мясистыми губами слюнявые пузыри, и не слышал, как к дому подъехала бричка, запряженная лошадкой гнедой масти. В крытой бричке, прячась от любопытных глаз припозднившихся путников, находись Улдис Культя, Дайнис, Каспар, Виерстурс и Харальд. Нахохлившись, словно большие серые птицы, они сидели с угрюмыми недовольными лицами, лишь иногда тихонько перекидываясь короткими незначительными фразами.
— Тпру-у, — негромко сказал правивший лошадью Виерстурс и натянул вожжи, откидываясь назад как заправский кучер, остановив бричку точно напротив калитки. Всем корпусом повернувшись к своим пассажирам, с усмешкой сказал, почесывая концом кнутовища за ухом: — Прошу на выход, господа хорошие.
Но приятели его шутки не приняли, молча покинули бричку, словно серые тени, бесшумно растворились за калиткой в палисаднике. Виерстурс проворно привязал вожжи за ограду, поправил на груди немецкий автомат, быстрым шагом стал их догонять. В переменчивом лунном свете, который просачивался сквозь тучи, он увидел, как Харальд, взойдя на порог, локтем выдавил глазок, недолго повозился рукой изнутри, отодвигая тугой шпингалет, и осторожно, стараясь, чтобы не скрипнули ржавые петли, приоткрыл дверь.
Не прошло и несколько секунд, как ночные визитеры один за другим ловко протиснулись в довольно узкую щель, скрылись за дверью. На веранде Дайнис на ощупь нашарил скобу и в нетерпеливом ожидании оглянулся на Культю. Заметив, что тот кивнул, парень решительно распахнул дверь на всю ширину, и бандиты толпой ввались в дом. Душное, пропахшее пряным запахом вина и едким запахом вчерашней пищи помещение встретило незваных гостей необычной тишиной, и они неуверенно замерли у порога, предупреждающе выставив перед собой оружие.
Улдис Культя вынул из кармана своего цивильного пиджака ручной фонарик немецкого производства, посветил вокруг, освещая в темноте домашнюю обстановку. Вскоре слабый желтый луч света наткнулся на беззаботно дрыхнувшего на кровати Пеликсаса.
— Ишь ты, — мотнул головой Улдис Культя, — спит как младенец.
И хотя он произнес это с явной насмешкой, в его голосе отчетливо слышались завистливые нотки.
— Пора и честь знать.
Он кивнул на развалившуюся могучую фигуру уголовника. Пеле спал настолько крепко, что его едва смогли растолкать.
— Ну и спать ты горазд, — посетовал Улдис Культя.
Со сна Пеле никак не мог взять в толк, что происходит в доме. Сидя на кровати, недоуменно крутил по сторонам своей крупной головой с всклоченными волосами, с трудом ворочая жилистой шеей, жмурился от света, бившего ему в глаза. Потом он провел ладонью по хмурому от сна и похмелья лицу, словно умываясь невидимой водой, с силой потряс головой.
— Кто тут? — спросил он.
— Зажгите свечи, — приказал соратникам Культя и посветил фонарем в сторону пианино, на котором стоял подсвечник с тремя витыми свечами. — Электричество не надо…
— А-а, это ты, Улдис, — признал Пеле наконец своего подельника по преступному ремеслу и как будто успокоился. — Зачем пришел?
Приблизившись к нему вплотную, Культя неожиданно схватил здоровой рукой уголовника за волосы и рывком запрокинул ему голову. Сейчас низкорослый полковник был с сидевшим на кровати Пеле одного роста. Сверля колючим, полыхавшим каким-то неестественным огнем взглядом растерянного Пелискаса, Улдис Культя, бледный от бешенства, срывающимся голосом крикнул:
— Ну, рассказывай, падла, как нас под расстрел подвел?!
— Ты чего несешь? — сквозь стиснутые от боли и унижения на людях зубы со злобой произнес Пеликсас. — Ты за кого меня принимаешь?
Он сделал слабую попытку движением головы освободить свои волосы от цепкого захвата крепкой руки полковника, с которым еще недавно они были в дружеских — если это так можно назвать — отношениях, хотел приподняться. Но получив хлесткий удар дубовым протезом правой руки, облаченной в черную перчатку, в лицо, Пеле снова сел на место. Из уголка рассеченной губы по подбородку потекла теплая кровь.
— Сука уголовная! — аж задохнулся от негодования и крика Улдис Культя. — Кого ты хочешь обмануть? — И он с новой силой ударил Пеле в лицо, целенаправленно метя в левый глаз, который у Рваного Уха и без того слегка косил. — Говори или прямо здесь тебя, тварь, пристрелю!
— Да с чего ты это взял-то? — тоже повышая голос, спросил Пеликсас. — Я разве дал повод?
— Почему же тебя тогда одного выпустили? — зловеще произнес Культя, не сводя с него своих немигающих, круглых от возбуждения глаз, взгляд которых в эту минуту у него был похож на леденящий кровь взгляд ядовитой змеи. — По-дружески обнимал тебя милицейский майор, предлагал мотоцикл, чтобы тебя подвезти до дома? Это что было? А, харя уголовная?
— Во-он оно что, — протянул с некоторой долей облегчения Пеле, слизывая кончиком языка кровь с губы.
Только теперь он начинал помаленьку осознавать причину, по которой Орлов отнесся к нему с несвойственным для своей должности снисхождением: не угрожал, надолго не запрятал в КПЗ, в отличие от его приятелей Эзергайлиса и Новицкиса, даже баб и тех определил на несколько суток, хотя они ни в каких преступлениях замешаны не были.