Настороженно прислушиваясь к лесным звукам и даже к легкому шуму ветра, который изредка набегал, колыша макушки сосен, Журавлев с пистолетом в руке уверенно двигался вперед. При этом он старался ступать бесшумно, чтобы у него под подошвами тяжелых сапог не хрустнула ни одна сухая ветка, не пострадала ни одна былинка, ни травинка. По старой фронтовой привычке полкового разведчика Илья по дороге примечал все, даже самые незначительные вещи, на которые обычный человек не обратит ни малейшего внимания.
В покойной тишине прошло двадцать минут, час, затем полтора часа, а никаких видимых изменений в природе заметно не было. По всем расчетам, бандиты находились в каких-то нескольких сотнях метров, плотно окруженные со всех сторон, но ни выстрелов, ни птичьего гомона, поднятого при виде человека, почему-то слышно не было. Даже если брать во внимание, что недобитые фашистские прихвостни, перепившись, дрыхли, все равно по периметру должен был находиться дозор, который в любом случае уже был просто обязан заметить подкрадывающихся солдат и милиционеров. Но ничего этого не было и в помине: лес как продолжал жить своей жизнью, далекой от деятельности плохих ли или хороших людей, так и продолжал жить.
— А не могли они засаду устроить? — озвучил общую тревожную мысль Лацис свистящим шепотом, дрожа от возбуждения. — Как только подойдем близко, они и ударят по нам.
— Это вряд ли, — не сразу, так же шепотом отозвался Орлов, держа перед собой служебный ТТ. — Кишка у них тонка для этого.
— Тогда что же? — задал резонный вопрос Еременко, в волнении раздувая ноздри своего прямого греческого носа. — Самогонки пережрали?
— Скоро узнаем, — буркнул Орлов и прибавил шаг, продолжая все так же смотреть по сторонам, успев на ходу, через плечо предупредить: — Не расхолаживаться!
Когда они прошли еще пару сотен метров, перед ними вдруг открылась невзрачная на вид поляна. Трава на ней была сильно примята множеством ног, что говорило о том, что до их прихода здесь действительно находились люди. Чуть в сторонке, под раскидистыми кустами боярышника, был виден невысокий холм, на котором росла высокая трава с вкраплениями голубых колокольчиков. Опытным глазом Орлов сразу определил, что в действительности это никакой не холм, а самая настоящая землянка, умело замаскированная дерном.
— Журавлев, — сказал Клим, мельком взглянув на Илью, — проверь. Да аккур-ратнее.
Настороженно скользнув глазами по поляне с примыкающими к ней кустарниками и деревьями, Журавлев скорым шагом направился к холму-землянке. Оглянувшись по сторонам в последний раз, Илья ударом ноги распахнул дверь, влетел внутрь, стремительно охватывая взглядом пустое помещение землянки с нарами из березовых жердей, устроенными возле бревенчатых стен. И сейчас же в ноздри ему плеснул спертый запах тряпья и самосада, а еще воняло чем-то невыносимо острым, отдаленно похожим на человеческие испражнения или на немытые человеческие тела. Очевидно, крошечное помещение пропиталось этими запахами не за одну зиму.
— Никого нет, — разочарованно произнес Журавлев, выйдя наружу, вдыхая полной грудью свежий лесной воздух. — Ну и вонь у них там.
Вскоре из леса вышли, тяжело дыша, уставшие солдаты. Вполголоса возбужденно переговариваясь между собой, они принялись жадно курить, немилосердно пыхтя самокрутками так, что уже через какую-то минуту над ними повисло большое облако дыма.
Их ротный, капитан Блудов, поглядел в расстроенные лица Лациса, Орлова, Еременко и Журавлева, которые стояли в отдалении тесной компанией, с нотками сожаления в голосе понимающе спросил:
— Что, парни, пустые хлопоты?
— Кто-то эту сволоту успел предупредить, — поморщившись, зло ответил Орлов и с досадой поддел носком хромового сапога не догоревшие в костре головешки.
Бросив на него осуждающий взгляд, Еременко присел перед кострищем на корточки, взял щепоть золы и растер ее ладонями в пыль. Затем какое-то время с чрезмерным вниманием разглядывал то, что осталось от пепла, потом сдунул пыль, отряхнул ладони и вытер их о брюки.
— Судя по тому, что комочки еще не успели как следует затвердеть на воздухе, бандиты покинули это место часов восемь-девять назад, — уверенно сказал Еременко. — Кто-то их предупредил, и они в срочном порядке поменяли дислокацию, затаились где-то в другом месте, о котором мы ни сном ни духом не ведаем. А вот и подтверждение! — воскликнул он, неожиданно разглядев зорким глазом в густой траве остатки недоваренной каши с немецкой тушенкой, впопыхах вываленной из котелка при спешных сборах.
— Твою мать, — негромко выругался Клим Орлов и раздраженно сунул пистолет в кобуру. — Отбой.
Глава 16
Раньше возле запруды на красивом зеленом берегу реки Вента располагалось поместье господ Желиговских. Но во время ожесточенных боев за освобождение городка Пилтене все поместье сгорело от угодившего в дом зажигательного снаряда, неосторожно выпущенного немецким танком «Пантера». Погибли и сами пожилые господа, не успевшие своевременно спрятаться в подвале. Теперь на бывших землях поляков Желиговских осталась лишь неисправная водяная мельница. Она аккуратно примостилась на продолжавшем все так же цвести зеленым ковром берегу тихой запруды, по водной поверхности которой плавала недавно поселившаяся здесь пара белых лебедей.
Внутри заброшенной мельницы с мучной пылью, навечно въевшейся в бревенчатые стены морозным узором, на душистом разнотравье, сохранившемся здесь с незапамятных времен, лежали парень и девушка.
Ее нарядное платье, сброшенное в порыве страсти, выглядевшее сейчас ненужной скомканной вещью, валялось рядом на сене, а сверху лежала соломенная шляпка с цилиндрическим верхом, опоясанная лентой нежного голубенького цвета, означавшего чистоту помыслов и невинность.
По другую сторону от любовной пары на сене так же валялась впопыхах разбросанная одежда парня: пиджак в черно-белую клетку, широкого кроя светлые брюки и парусиновые туфли с комочками присохшего к подошвам речного песка. Но зато возле парня, прямо под его правой рукой, на аккуратно положенной кепке с франтовато выгнутым козырьком лежал немецкий пистолет системы «Вальтер».
За стенами негромко и убаюкивающе журчала вода, беззаботно пели птицы. В окошко с выбитым стеклом внутрь упруго били солнечные лучи, в ярком свете которых, словно в желтом ясном ореоле, лежала обнаженная влюбленная парочка. На улице было по-утреннему еще прохладно, а здесь стояла невыносимая духота от испарений, исходивших от прелого лежалого сена в дальнем углу помещения, посреди которого громоздилась неисправная мукомольная машина с деревянными и металлическими механизмами, покрытыми за долгие годы работы затвердевшей мукой, словно грязным снегом.
Бесстыдно задранная на потный живот нижняя юбка, выполнявшая в данном случае роль ночной сорочки, открывала широкий вид на полные белые ляжки девушки с темным мыском между ними, пухлые лодыжки и стопы с розовыми пятками. Ее большие мягкие груди с коричневыми сосками под собственным весом безобразно расползлись в стороны, разделенные белобрысой толстой косой. Девушку звали Анеле, и она была невестой Андриса, личного водителя начальника милиции Эдгарса Лациса.
Но сегодня с ветреной девкой находился не Андрис. Рядом с Анеле лежал, беззаботно развалившись на спине, широко разбросав крепкие, обросшие рыжими курчавыми волосками ноги, совсем другой человек. На нем были надеты лишь черные семейные трусы. Маленькими глазами, близко расположенными друг к другу, рослый парень, не мигая, глядел в высокий потолок. Парня звали Дайнис.
С ним Анеле случайно познакомилась три недели назад, когда под вечер прибегала в дом к Илзе Эглитис за пуговками. Накануне та просила ее бабушку-портниху перешить ей платье из наряда еврейки госпожи Зиссель, бывшей жены ее мужа-старосты.
— Это Дайнис, — сказала тогда Илзе, заметив, как у парня блеснули глаза при виде барышни Анеле, у которой полное личико, и без того румяное как яблоко, неожиданно еще больше зарделось от смущения. — Он племянник господина Эглитиса. Приехал нас с Пеликсасом проведать.
Анеле, хоть и была пустовата, но все же немного соображала и сразу подумала о том, что неспроста этот парень находится в гостях у бандита и уголовника Пеликсаса. Но это ее нисколько не смутило, она мило улыбнулась Дайнису и изящно присела, сделав книксен, как подобает порядочной барышне.
А потом Дайнис с бесцеремонной настойчивостью напросился ее проводить. Дорогой он благородно держал Анеле под руку, как будто она уже стала его девушкой, отпускал скабрезные шуточки и много рассказывал о хозяйстве своего отца, которого тот лишился с приходом советской власти. Анеле заметила, что парень хоть и вел себя довольно раскованно по отношению к ней, все же что-то его тревожило, как будто он чего-то боялся: поминутно озирался и время от времени поправлял спрятанный за поясом под полой пиджака черный пистолет, ни капли не беспокоясь, что она все видит. По его настороженному поведению Анеле окончательно уверилась в том, что ее новый знакомый каким-то образом связан с людьми из леса. Но самое удивительное, что это девушку не только не испугало и не оттолкнуло от парня, а даже обрадовало. Потому что она тотчас представила, как, поженившись, нарядные, они с Дайнисом сядут в дрожки, запряженные парой сытых лошадей, и поедут в костел к обедне.
От перспективы в одночасье стать очень богатой владелицей обширных земель и поместья, которые Дайнис обязательно вернет к тому времени, у нее приятно закружилась голова. Поэтому Анеле и не сопротивлялась, когда парень, по-хозяйски обняв ее у ограды за талию, принялся нагло лапать за груди и за пышные бедра, а сама с готовностью прильнула к нему, ловя своими мягкими горячими губами его толстые и слюнявые губы. И было ей нисколечко не противно целовать их. А ласковые льстивые слова, которые в эту минуту лились сладкой патокой в ее уши, окончательно растопили непостоянное девичье сердечко.
Там Дайнис и взял ее в первый раз. Он бесцеремонно развернул ошалевшую от напора и страсти девушку задом к себе, лихорадочным движением дрожащих рук торопливо задрал длинный подол цветастого платья на ее спину, оголив для обзора ее пышные ягодицы, мягкие, как сдобные пышки. Вцепившись в ограду, Анеле до боли закусила мелкими белыми зубами нижнюю губу, протяжно и сладостно застонала.