того, как его отец, а ее муж трагически погиб в лесу, придавленный громоздким стволом дуба, остался единственным кормильцем.
— Отстань! — запальчиво крикнул Василь.
Он с силой оттолкнул старую мать от себя и торопливо зашагал за ушедшими односельчанами, выделывая ногами кренделя, то и дело оглядываясь на упавшую мать. Так он ее и запомнил: стоящую на коленях посреди улицы, на пыльной сельской дороге, с болью вглядывающуюся вслед уходящему сыну, с бегущими по впалым морщинистым щекам слезами. Но даже в этом положении матушка нашла в себе силы поднять безвольную руку и перекрестить его в путь-дорогу, беспокоясь за его жизнь.
А когда в концлагерь Освенцим, куда Василь Пиявка попал после того, как его, контуженого, в бессознательном состоянии взяли в плен, прибыл генерал Власов, перешедший на сторону нацистской Германии, для агитации пленных красноармейцев в Русскую освободительную армию, Василь без долгих раздумий согласился, надеясь при первой же возможности сбежать. Но прослужив некоторое время под командованием предателя-генерала, Василь узнал из разговора таких же отщепенцев, как и сам, что Советы к предателям Родины относятся с презрением и сразу же определяют им высшую меру наказания. С позором умирать в довольно юном возрасте ему совсем не хотелось, но и исправить свою судьбу было уже не в его силах, и тогда он решил сражаться до конца. Все же где-то внутри себя надеясь на непредвиденный случай, что все обойдется малой кровью и он еще успеет скрасить одинокую жизнь матери, с которой его продолжала связывать невидимая пуповина.
Когда армию Власова разбили, а самого генерала взяли в плен, судьба-злодейка свела Василя Пиявку с остатками разбитой Красной армией 19-й добровольческой пехоты СС. С этими озверевшими от безнадежности людьми он сейчас и мыкался по лесам, чувствуя с их стороны недоброжелательное к себе отношение из-за того, что он другой национальности, и терпели Василя только потому, что он воюет на их стороне.
Не раз Василь подумывал от них сбежать, особенно в те моменты, когда небольшая ссора украинца с латышами переходила в ожесточенную драку. Он был один против целой кодлы и всегда проигрывал, хоть и дрался отчаянно. И если бы не своевременное вмешательство Улдиса Культи, который безжалостными пинками разгонял драчунов, обещая в следующий раз обязательно расстрелять зачинщиков, неизвестно чем могла закончиться такая потасовка.
Только вот решиться на побег было совсем непросто. Он помнил, как Культя расправился со своим земляком-латышом. Однажды парню все осточертело и он, воспользовавшись темной дождливой и грозовой ночью, когда оглушающе громко гремел гром и сверкали молнии, тайком покинул расположение. Его поймали на другой день за двадцать верст от лагеря и насильно вернули. А потом, избитого, с переломанными ногами, окровавленного по приказу жестокого Культи на страх другим закопали по шею в муравейник, где жили злые рыжие муравьиные особи размером с крупные подсолнечные семечки.
Через неделю Василю довелось проходить мимо того места, и он, не имея сил перебороть нездорового животного любопытства, завернул к огромному муравейнику. То, что он увидел там, повергло в шок: изъеденное обезображенное лицо с кое-где оставшимися клочками гниющего мяса, пустые глазницы, проваленный нос с треугольным неровным отверстием, голый череп с сохранившимися участками кожи с клоками спекшихся от крови светлых волос. Но все-таки мысль о том, чтобы при удобном случае сбежать, его ни на минуту не покидала.
В какой-то момент Василь Пиявка кожей почувствовал, что прохладный, пропахший порохом ствол ППШ уперся ему в подбородок.
«Застрелиться, что ль?» — неожиданно подумал он с той безнадежностью, которая и толкает даже не слабого духом человека на суицид и другие не менее безрассудные поступки.
Василь явственно представил, как он нажмет на спусковой крючок, прозвучит выстрел, которого он уже не услышит, и его голова мигом превратится в нечто бесформенное, похожее на скомканную грязную и рваную тряпку, зеленые листья вокруг обагрятся темной кровью, а серые мозги жирными ошметками облепят коричневые ветки, свисая с них длинными соплями.
Картина перед глазами получилась до того омерзительная, что Василя от отвращения передернуло. Радовало лишь то, что на этом все закончится. С минуту поколебавшись, он надавил подбородком на ствол, щетинистая кожа сразу стала от волнения потной и скользкой. Парень потянулся уже большим пальцем к спусковой скобе, как неожиданно его окликнули:
— Эй, хохол! Иди, там тебя Улдис Культя зовет!
Василь снова вздрогнул, но теперь от смущения и испуга, что человек застал его за таким занятием и вдруг догадался, что задумал неуравновешенный украинец; резко отслонив влажный ствол ППШ в сторону, несостоявшийся самоубийца поспешно повернулся голову на голос.
— Зачем? — занервничал Василь.
— Ночью состоится вылазка в Пилтене. Больше ничего не знаю. Иди, он тебя ждет.
Василь с обреченным видом поднялся и с видимой неохотой направился в сторону лагеря, окончательно решив для себя во что бы то ни стало этой ночью перейти на сторону Советов.
Глава 18
В полночь робкую тишину безлюдных улиц и проулков Пилтене разорвал дикий заполошный женский крик:
— Пожа-а-а-ар! Пожа-а-а-ар!
Этот рвущий душу вопль насмерть перепуганной неизвестной женщины долгим и многоголосым эхом звучал в теплом августовском воздухе, расплескавшись по всему крошечному городку. От этого прямо нечеловеческого по своей тональности голоса, сопряженного с неимоверными страданиями, даже жалобно задребезжали плохо закрепленные в старых рамах стекла в спальной комнате в отделе милиции, где в это полночное время находились Анатолий Еременко, Илья Журавлев и Клим Орлов. По крайней мере, им так показалось.
Они разом вскочили с кроватей: по стенам их спальни метались рыжие блики от далекого пожара, а за окном в полнеба полыхало зарево, и высоко плывущие облака снизу были освещены розовым светом, как будто туда одновременно из разных мест били красные лучи множества прожекторов.
Первым к окну подскочил Журавлев, чья спинка кровати едва не упиралась в подоконник. Он резко распахнул створки, по пояс высунулся наружу.
— Исполком горит, — тотчас оповестил он стоявших за его спиной товарищей, которые тоже пытались разглядеть пожар, стараясь определить, какое именно здание объято огнем. — Точно, исполком, — повторил он, как будто все еще сомневаясь, и от злости и бессилия заскрежетал зубами. В его глазах, отражаясь, яростно плясали далекие оранжевые блики пламени.
В старом двухэтажном деревянном здании, принадлежавшем ранее бургомистру, которое находилось в тесном проулке за костелом, окруженное вишневым и яблоневым садом, в данное время располагались все советские учреждения: исполнительный комитет, комитет партии, комитет комсомола и другие необходимые для бесперебойного функционирования жизнедеятельности города и района учреждения.
— Видать, эти твари из леса запалили, — с невыносимой болью в голосе сказал Журавлев и раздраженно впечатал кулаком в подоконник. — Сами не живут и другим не дают жить спокойно. Сволочи! — обронил он и крепко выругался, да так заковыристо, что даже Орлов, который без меры грешил такими словечками, был сильно удивлен.
Норовисто мотнув головой, Клим обнадеживающе хлопнул Илью по плечу, развернулся и молча выбежал из комнаты, на ходу надевая через голову гимнастерку, впопыхах схваченную со спинки кровати. Еременко и Журавлев бросились следом, наспех приводя себя в порядок: Илья на бегу все никак не мог попасть металлическим язычком в отверстие офицерского кожаного ремня, Анатолий же особо не церемонился и неудобно заправил подол широкой рубашки в брюки. Громыхая каблуками по деревянному полу, они стремительно пробежали по длинному коридору второго этажа, перепрыгивая через две ступеньки, скатились вниз.
— Баукус, — пробегая мимо, крикнул Орлов дежурившему в ту ночь младшему сержанту, — звони в пожарку! Исполком горит!
— Уже выехали! — тотчас отозвался тот и торопливыми шагами направился за офицерами, как только они скрылись за дверью.
Выйдя на порог отдела, придерживая дверь коленом, чтобы не закрылась, Баукус нервным суетливым движением на всякий непредвиденный случай вынул из кобуры служебный ТТ. Настороженно прислушиваясь к зыбкой тишине в дежурке, крепко сжимая в руке пистолет, он тревожно всматривался в зарево, на фоне которого впечатляюще смотрелся темный со стороны площади величественный костел с крестом на островерхой крыше.
Орлов, Еременко и Журавлев бегом пересекли площадь, завернули за костел. Постояв еще немного, Баукус, с опаской оглядывая прилегающую местность, пятясь, вошел в подъезд. Заперев за собой дубовую дверь на железный засов, он вернулся к столу и, не садясь на стул, принялся с настырным упорством названивать Лацису.
Двухэтажный особняк, целиком объятый пламенем, был похож на огромный факел. Он горел с треском, гулом, разбрасывая от дубовых бревен желтые огненные искры, освещая вокруг себя дома и улицы на несколько сотен метров. Жар от него шел такой, что подойти к дому ближе, чем на пятьдесят шагов, не было возможности.
Несколько десятков жителей, очевидно, проживающих в близлежащих домах, стояли далеко в стороне, с обреченным выражением смертников на перекошенных от ужаса лицах смотрели на пожар. В их мокрых от слез глазах, как в зеркале, отражаясь, плясали лохматые языки разбушевавшегося пламени.
— Черт! — воскликнул Орлов, локтем закрывая разрумянившееся от жара лицо, заметно осунувшееся за какие-то несколько минут. — Там же милиционер должен быть.
Журавлев, также прикрывая согнутой в локте рукой свое лицо с отражавшимися на нем розовыми сполохами, неожиданно сорвался с места и бегом направился к дому. Подбежав к нему очень близко, он остановился у парадного входа и несколько долгих секунд напряженно разглядывал что-то черное, обуглившееся, лежавшее на булыжной мостовой. От нестерпимого жара у него по лицу мгновенно потекли грязные от летавшего в воздухе серого пепла ручейки пота. И лишь когда на Илье задымилась одежда, которая вот-вот должна была вспыхнуть, он опять бегом вернулся к замершим в напряженном ожидании товарищам.