Протиснувшись боком в узкую щель, Мелнгайлис плотно прижался спиной к кирпичной стене, вновь огляделся. Настороженно прислушиваясь к редким отдаленным выстрелам, сдержанно перевел дух, потом повернулся и дрожащими от волнения руками вытянул наружу мешок. Перехватив мешок в левую руку, правой крепко сжав вальтер, стараясь ступать очень тихо, он направился в сторону кустов сирени, чтобы под их прикрытием по-быстрому спуститься к реке и уйти в лес. Каково же было его удивление, когда, завернув за кусты, он неожиданно увидел стоявшего к нему спиной милиционера, глядевшего на распростертое у своих ног безжизненное тело легавого, которого они ночью вместе с Гилисом безжалостно зарезали. Милиционер тоже держал в руке пистолет.
Мелнгайлис тотчас замер на месте, непроизвольно звучно сглотнув слюну. Боясь выдать себя неосторожным движением или жестом, затаив дыхание, он стал очень медленно поднимать руку, чтобы как следует прицелиться в милиционера, потому что в спешке с такого расстояния легко промахнуться.
У Ильи Журавлева за годы службы в полковой разведке слух обострился настолько сильно, что он мог услышать не только слабый хруст сухой ветки под ногами человека, но и даже, казалось бы, самый незначительный звук: например, расслышать за несколько шагов тонкий комариный писк. Поэтому, услышав позади себя характерный звук горлом и сопровождающее его тягостное молчание, он сразу догадался, что за спиной находится враг. Чтобы не спровоцировать его резким движением на поспешный выстрел, Илья стал всем корпусом поворачиваться довольно медленно. От волнения по его бледному лицу катился градом пот, застилал глаза. Илья развернулся и встретился взглядом не с бандитом, а с черным отверстием дула пистолета системы «Вальтер». Журавлев его хорошо успел рассмотреть, как будто смотрел в артиллерийский бинокль или в подзорную трубу, приблизив смертоносное оружие вплотную к глазам; он даже почувствовал запах горелого пороха. Вид закопченного ствола с мелкими хлопьями нагара на поверхности был жуток.
Выстрелить Илья при всем своем желании не успевал. О том, чтобы что-либо предпринять для своего спасения, нечего было и думать. И тогда молодой фронтовик-орденоносец сделал то, что должен был сделать любой мужественный человек на его месте: насмешливо хмыкнув, назло бандиту, своему сверстнику, нарочно растянул губы в довольной улыбке, давая понять этому фашистскому прихвостню и предателю, что готов умереть за советский народ. Возникшее было непроизвольное желание закрыть глаза, чтобы не видеть пули, летящей ему в побледневший лоб, Илья усилием воли отверг. «Погибать, так с музыкой», — вспомнил он присказку своего командира полка подполковника Трутнева, и уже откровенная издевательская улыбка озарила его посветлевшее лицо.
— Умри, падла! — торопливо выкрикнул Мелнгайлис, выведенный из себя спокойным видом милиционера, и его палец на спусковом крючке дрогнул, собираясь нажать на него.
«Ну вот и все», — опалила Журавлева несправедливая мысль о том, что всю войну он прошел с самого ее начала и до конца, был не раз тяжело ранен, выжил, а вот теперь, практически в мирное время, должен умереть.
Только он так подумал, как раздался выстрел. Илья даже еще успел подумать о том, что уж больно долго летит пуля, чтобы его сразить. Но в эту минуту ноги бандита неожиданно подломились, из уголка перекошенного рта по подбородку ручейком побежала кровь, налетчик выронил пистолет. Зато обеими руками он с поспешной жадностью прижал к себе мешок с деньгами, как видно, даже после смерти не желая расставаться с таким добром, медленно развернулся на ослабевших ногах и упал ничком, накрыв своим телом мешок.
Журавлев, изумленный непредвиденным поворотом дела, поднял глаза и увидел стоявшего неподалеку приземистого парня с обвислыми темными усами, пару секунд назад появившегося из-за сирени. На нем была замызганного вида штопаная-перештопаная одежда серого цвета, в которую одевались немецкие солдаты. В руках бандит держал ППШ с облезлым деревянным прикладом. Из ствола, окаймленного металлической решеткой, поднимался дымок.
— Сдаюсь! — торопливо крикнул парень дрожащим от волнения голосом и, суетливыми движениями сняв ремень с плеча через голову, с отвращением отбросил автомат в сторону. Вскинув руки высоко вверх, криво улыбаясь жалкой улыбкой, залепетал, сбиваясь и запинаясь, очевидно, боясь, что его застрелят раньше, чем он успеет обо всем рассказать: — Я украинец… Василь Пиявка… Это я стрелял, чтобы дать вам знак… Улдис Культя нас послал совершить налет на кассу… Я давно собирался перейти на вашу сторону… ну то есть сдаться… Лучше я отсижу, чем и дальше буду воевать против народа… Латыши, украинцы и русские — братья… братья навек. Черт меня попутал связаться с предателем генералом Власовым… Скажите своему начальству, что я сам сдался… Что вас спас от неминуемой смерти… Замолвите за меня словечко, прошу вас… У меня старенькая маменька… я единственный сынок у нее…
И тут снова прозвучал выстрел, но теперь с другой стороны, от ограды, возле которой, вылезая между частоколом на улицу, разрослась малина, густо увешанная алыми ягодами.
— Предатель! — кто-то с ненавистью и переполнявшей его злобой выкрикнул оттуда, скрываясь в чаще.
Василь Пиявка вздрогнул, все еще продолжая глядеть на Илью, но уже каким-то потусторонним, ничего не выражающим поблекшим взглядом. Затем от невыносимой боли, пронзившей левый бок, как будто его одновременно ужалил рой злобных ос, неестественно выгнулся в спине, захрипел и опрокинулся на спину, крестом разбросав безвольные руки.
В этот раз Журавлев среагировал моментально. Он как будто в этот короткий миг очнулся от продолжительного и непонятного сна или наваждения, стремительно вскинул руку с пистолетом и несколько раз подряд выстрелил в то место, где шевельнулись кусты. Чуть погодя из них вывалился лицом вперед один из налетчиков. Это был Виерстурс. В малиннике он, должно быть, надеялся переждать опасное для себя время, спрятавшись там, сидя на корточках.
Мельком взглянув на труп застреленного им бандита, Илья спешно подошел к Василю Пиявке, склонился над ним. Понимая, что от сведений этого еще не совсем конченого рядового участника националистической группы зависит дальнейшая судьба самой организации, ее скорый разгром, твердо сказал:
— Держись, парень. Сейчас в больницу отвезем.
Глядя ему в лицо затухающим взором (темные зрачки парня постепенно заволакивало блеклой пленкой), Василь шепотом проговорил, едва шевеля окровавленными губами:
— Так мы… с тобой… и не увиделись… П-прости меня, маменька… своего… непутевого сына… предателя…
— Не расслышал, — сказал Журавлев и отрицательно мотнул головой, затем присел на корточки и еще ниже наклонился, чуть ли не касаясь ухом его алых от крови губ.
Илья не видел, как судорога потянула сухощавое лицо украинца, и оно через минуту стало строгим и неприступным, а открытые, подернутые смертной поволокой глаза все так же продолжали глядеть перед собой. Илья с тяжелым вздохом положил свою теплую ладонь ему на лицо и движением вниз закрыл парню мокрые от выкатившихся слезинок веки.
— Журавлев, ты живой? — раздался позади Ильи хриплый голос, к нему подбежал запыхавшийся Орлов, держась левой рукой за кровоточащее плечо. — Кто стрелял? — спросил он, озираясь, с удивлением отмечая валявшиеся в разных местах застывшие в самых замысловатых позах трупы налетчиков. — Ты их ухайдакал?
— Этого не я, — обронил Илья, кивком указав на Василя Пиявку. — С ним свои расправились.
— Да неужто? — поразился его словам Клим. — Неожиданно.
Журавлев, и сам удивленный всей этой историей не менее Орлова, с видимой живостью принялся рассказывать о том, что здесь недавно произошло. Его рассказ подходил уже к завершению, но тут подошли Еременко, Лацис и Андрис, который все еще продолжал держать автомат перед собой, настороженно оглядываясь по сторонам, и Илье пришлось рассказывать по-новому.
Внезапно Клим с размаху ударил себя по ляжке испачканным в крови кулаком и аж простонал от того, чего теперь уже не вернуть:
— Выходит, эти мрази нас просто развели как сосунков, отвлекли от кассы этим чертовым пожаром.
— Теперь понятно, кто стрелял и зачем, — сказал, поморщившись от его грубых слов, Лацис, с чрезмерным вниманием слушавший взволнованного Журавлева, через каждые несколько секунд в знак согласия дергая своей козлиной бородкой. Затем сокрушенно мотнул головой и признался: — Если бы не этот Василь, тю-тю бы народные денежки. А так есть вероятность, что большая часть осталась на месте. Андрис, — распорядился Эдгарс, — срочно доставь сюда управляющего Авижюса.
Когда Андрис уехал на «Виллисе», мужчины подошли к распластанному на траве телу Василя Пиявки.
— Не повезло тебе, парень, — неожиданно с долей сочувствия промолвил Еременко, как будто украинец мог его слышать. — Надо было думать головой, — согнутым пальцем он постучал себя по лбу, — прежде чем связываться с этими отбросами.
Он тяжело вздохнул, машинально сунул руку в карман брюк в поисках папирос. Но пачка «Беломорканала» осталась в пиджаке, который в спешке капитан забыл прихватить, пришлось попросить закурить у Орлова. Клим постоянно держал папиросы в кармане галифе, и еще не было случая, чтобы где-нибудь забыл. Тот вытер окровавленную ладонь о брюки, морщась, поглядел на свое плечо, раздраженно буркнул:
— Все-таки царапнуло. Вот сволочи. Но ничего, мы тоже шестерых завалили.
Вскоре курили все четверо, глубоко затягиваясь горьким дымом, чтобы успокоиться, привести нервы в порядок, наслаждаясь самим процессом курения.
Собравшееся над их головами легкое невесомое облако, хоть и заметно колыхалось от новых порций дыма, с места все же не двигалось. Стояла звонкая тишина, какая обычно наступает с ранним рассветом, лишь негромко цвикала какая-то птичка в малиннике, совсем не обращая внимания на скрюченный в позе зародыша труп Виерстурса. Пока негреющее солнце неуверенно распускало по округе свои еще розовые лучи, которые постепенно превращались в желтый теплый свет.