Я запустил в козу камнем, пугнул кур и вошел в дом. Здесь уже чувствовалась женская рука: стол был от окна отодвинут, табуретки переставлены, увеличенную фотографию эсминца «Возбужденного», на котором я плавал, заслонило белое полотенце с надписью «Доброе утро».
Березовым веничком девушка подметала пол и, не оборачиваясь, спросила:
— Ты, Тимка?
— Что за гости у меня? — сказал я. — Кто распоряжается в моем доме?
Девушка обернулась и, ничуть меня не испугавшись, но и не глядя в глаза, ответила:
— Мы Меньшиковы, из Белой Холодицы… Мы будем здесь жить. Если нельзя, мы уйдем.
Она подала мне письмо.
Теперь я разглядел ее получше. На улице она показалась мне взрослее; это была девочка лет четырнадцати — угловатый подросток, с облупленным носом, худенькими плечами, небрежно расчесанными волосами и быстрыми, испуганными глазами.
Все время, пока я читал письмо, она смотрела в пол, но я знал: она разглядывает меня с ног до головы и прикидывает в уме, что я за человек. Девушки прекрасно видят через опущенные веки.
Письмо меня удивило не меньше, чем появление на кордоне гостей.
Писал мой сосед, лесник Меньшиков, с кордона Белая Холодица. Мы часто встречались с ним на рубеже наших обходов, самых дальних и самых глухих в парклесхозе. Он сообщил, что лег в больницу (разболелась старая рана), и просил, если ему будут делать операцию, на это время присмотреть за детьми и обходом.
— Скажи, Таня, — девушку звали Таней, — когда отец лег в больницу? — спросил я.
— В понедельник.
— А сегодня пятница. Где вы были эти дни?
— Дома. Но у нас кончился хлеб, а Тимка плачет, когда остается один.
— Устраивайтесь, — сказал я. — Ты меня не на шутку перепугала: я думал, меня выгонять будут из собственного дома.
Вечером я вернулся с обхода усталый и голодный; я проверил свой лес, с тем расчетом, чтобы завтра податься в обход к Меньшикову. Мне хотелось одного — лечь и уснуть.
Но дверь в сени оказалась запертой. В доме была тишина.
Я постучался.
— Открывайте, — сказал я.
Мне никто не ответил. Я стукнул громче.
— Вы что, умерли? Открывайте, это я.
Наконец за дверью раздался Танин голос:
— Вы не стучите. Вы Тимку разбудите. Он уснул.
— А как же я?
— Я вам на улице постелила. Там и поесть найдете.
Я стоял перед дверью, соображая, что делать. Но не ломать же ее в собственном доме? Я нашел на дворе тюфяк, лег и прикрылся одеялом. Комары не давали мне покоя.
— Начинается дьявольская жизнь, — ворчал я, — придешь домой, а спи под дверью.
Спать мне расхотелось. Я встал и пошел рыть колодец.
Ночь была светлая; на востоке и севере полоской рдела заря, спали деревья, спали травы, спали птицы, устав от долгого дня; лишь в болоте кричал дергач: крен-крен — да я ковырял на дне колодца лопатой.
Сквозь тонкие стены домика мне было слышно, как проснулся Тимка и как он разговаривал с Таней.
— Это кто шумит?
— Лоси ходят, спи.
— А у нас они так не ходят. У нас они лучше, да? А батя скоро приедет?
— Скоро. Сделают операцию, он и приедет.
— А он не умрет?
— Вот глупый. Разве он может умереть?
— А тетя Даша говорит, что может.
— Она ничего не понимает.
— Иван лучше понимает, да? Он говорит, что батя скоро приедет. А ребята с Иваном к нам придут?
— Придут. У нас сейчас очень важное дело.
— Какое дело?
— Тебя это не касается. Ты спи.
— А дяденька где?
— Он нас охраняет.
Я скреб колодец долго и уснул тут же, обхватив черенок лопаты.
Утром, к удивлению Тимки, я появился из-под земли. Он так и уставился на меня.
— Ты из земли вылез? — спросил он.
— Из земли.
— Ты великан?
— Какой там великан!
— Нет, ты великан. Ты до солнца достанешь.
— Чего проще. Стоит только захотеть.
Часам к десяти я шагал в Белую Холодицу. Протоптанная тропинка в жестких зарослях вереска привела меня через высокий сосновый бор к небольшой опушке у ручья. Кордон был невелик: дом, сараюшка, две полосы с картофелем. У сарая на бревне сидела пожилая женщина и перебирала бруснику. Меньшиков был вдовцом, и я посчитал женщину случайно забредшей ягодницей.
Ребята, уходя, аккуратно закрыли окна, а дверь заколотили тонкими досками крест-накрест. На крыльце в углу лежала упавшая записка. В ней крупными детскими буквами написано: «Ваня, приходи в назначенный час к старому мосту. Надо сговориться о важном деле. Таня».
Женщина оказалась дряблой, грузной, с маленьким носом на рябом лице, грубыми руками. Не знаю почему, она была не расположена к доброму разговору и на мой незлобный вопрос, откуда она, затараторила, что все лесники обманщики, что Меньшиков занял у нее 20 рублей, а теперь упрятался в больницу. Хватит ей того, что ее муж после войны два года пролежал в госпитале и оставил одну с четырьмя детьми. Но она все равно добьется своего, потому что ей надо покупать сено; девчонка отдала 15 рублей, но у этой маленькой ведьмы не больно вырвешь. Своя рука ближе и к себе подгребает. Вон шуваловский поп на мотоцикле перевез несколько машин дров. А кто ему дал? Конечно, эта девчонка. И ребят деревенских к этому сманивает.
Есть на свете удивительные женщины — с ними можно поговорить после того, как выслушаешь кряду часа три все сплетни. У меня не было на это ни времени, ни желания. Я пообещал ей вернуть деньги.
Что-то заставило меня не верить в бездумные наговоры ягодницы.
Меньшиков был честным лесником. Он не мог научить свою дочь воровству. А может, Таня стала воровать из-за денег? Заработать она нигде не могла, просить не станет — гордая. Может быть, попался кто-нибудь из взрослых — тот же шуваловский поп (не перевелись еще на свете такие добрые люди) — и надоумил ее. Надо же ей было как-то прокормить себя и брата.
Целыми днями Таня пропадала в лесу. Приходила настолько усталая, что от нее с трудом удавалось добиться слова. Однажды она заявилась с порезанной рукой и пыталась скрыть от меня это.
Рука была кое-как завязана платком, красным от крови.
Я нашел йод, насильно забинтовал руку.
— Где это ты?
— Стеклом порезалась.
— Где?
— На Мишкином болоте.
— Что-то не знаю такого болота. Далеко оно?
— Меряла бабка клюкой, махнула рукой, сколько сосчитала, столько и стало.
— Ты со мной не хитри. Где лес рубишь? Живи у меня хоть сто лет, а о деньгах не думай. Слава богу, у меня еще есть руки.
Таня не слушала меня, лишь стала осторожнее. Я никак не мог заметить, когда она выходила из дому. Я спрятал топоры, но у нее наверняка был свой. Прежде чем читать разные морали, я решил поймать ее на деле. Только как это сделать? Обход у Меньшикова раза в три больше, чем у меня, да и знал я его плохо.
Дни стояли длинные. Я успевал рыть колодец и потом вышагивать по лесу в надежде поймать воришек.
В августе густой вереск зацвел синими цветами. Тропинки скрывались в его густых зарослях. Среди всех летних цветов вереск цвел последним, стоял сухой, жесткий. Кусты тесно жались к моим ногам, обжигая кожу сквозь брюки.
Застоявшийся воздух в борах был душен и грозил пожарами.
Однажды я столкнулся с Таней почти лицом к лицу.
Звонким голосом, нахохлившись, как драчливый петух, она отчитывала загулявшую компанию. На лужайке валялись консервные банки, бутылки, клочки бумаги; какой-то остряк развесил на ветках яичные скорлупки.
Из молодых сосен был устроен шалаш, но этого любителям природы, видимо, было мало, и они для какой-то надобности, а может, просто от нечего делать, ломали деревья.
В таких случаях я, как и все лесники мира, терпеливо разъяснял людям, что лес, конечно, — их собственность, что реки, моря, недра земли по конституции являются достоянием народа, но это не значит, что каждый может делать с ними все, что вздумается.
Таня была слишком нетерпелива, чтобы обойтись без ссоры, а может, она торопилась. Без передышки она отчитывала толстяка, ломающего рябину, а тот, не менее ее распалясь, приказывал мальчику лет десяти:
— Сашка, лезь на дерево. Ломай его. Приходят разные указчики. Лезь, не бойся. Я кому говорю!
Неизвестно, чем бы кончилась эта баталия, если б не вмешался другой мужчина. Он стянул Сашку с дерева, дернул за ухо и стал укорять толстяка. А потом, извиняясь за своих друзей, уверял Таню, что они все приберут и будут вести себя прилично.
А позже я нашел место, куда каждый день уходила Таня. В дальней стороне обхода тянулась просека. Ее, видимо, рубил Меньшиков лет семь назад. Теперь она заросла ивой и ольхой. Тут-то и стучал топор Тани.
Я глядел на девочку и не знал, что делать: идти к ней или повернуть назад. Тетка с брусникой оказалась слишком злоязычной, а я — подозрительным. Дело было гораздо проще: Таня выполняла работу отца.
Послышался легкий свист. Из леса вышли пятеро ребят. Наверное, ее товарищи по школе.
Один протянул ей узелок и сказал:
— Это тетя Даша. Пирожки. Просила передать.
— Ничего мне от них не надо. Кончим просеку, получу в конторе деньги и отдам.
— Сегодня мы две партии туристов обработали. Ух, как отчитали! Иван с полчаса рта не закрывал. Грамотей.
— Это он у тебя научился?
— Сам дошел.
— Петр с Маринкой пошли в восемьдесят шестой квартал. Нет ли там чего? Скоро подойдут.
— Чего болтать. За работу?
— Начали…
Колодец мой уходил вглубь. Яма была вырыта метра на три, но песчаная почва суха, как и вначале. Никаких признаков воды.
Ком земли упал мне на голову, за шиворот, и на дно колодца посыпались мелкие камушки.
— Кто там балует? — спросил я и посмотрел вверх.
— Это я, — донесся оттуда голос Тимки. — Это я. А тебя совсем не видно.
— Ты где бродил, Тимофей Иванович?
— Я в лесу. А тебе не страшно, там змеев нет?
— Нет.
— А кротов?
— И кротов нет.
— А бабы-яги?