— И бабы-яги нет.
— А что же там есть?
— Да ничего.
— Ничего не может быть. Я раз заглянул в колодец, а там змеи шевелятся. Но я не испугался. Я ничего не боюсь.
— Это верно. Ты смелый парень, Тимофей Иванович.
Мы часто говорили с Тимкой на разные темы. Для него я был человеком, в равной степени имеющим дело с небесами и с земной твердью. Ему не терпелось узнать суть мира, и он до изнеможения задавал вопросы. Его волновал лес. А что там дальше? Волновал воинственный крик скворцов, преследующих ворону, барсучий шепот под землей, раскаты дальнего грома и полет бабочки. Он думал, что я связан с этими тайнами природы и могу раскрыть их.
Он долго сидел у створа колодца, а потом, словно что-то вспомнив, сказал:
— А я чего-то знаю.
— Что ты знаешь?
— Интересное. Таня мне сказала, что в лесу пожар.
Я вылетел из колодца на крыльях. Тимка невозмутимо сидел на земле. Я должен был благодарить судьбу, что этот малец вспомнил о пожаре не через сутки. Он мог дурачить меня своими разговорами не один час.
— Где пожар?
— А там.
В чем был, я кинулся к пожарному ящику, схватил лопату. Густой черный дым и белый, как туман, висели над лесом. В воздухе пахло гарью. Я оставил Тимку дома, а сам бежал, бежал.
За эту длинную и в то же время короткую дорогу я передумал о многом. Я вспомнил старика Леонова, боцмана Кулебяку, товарищей по кораблю. Страшными словами я ругал тех безголовых тупиц, что по небрежности сотворили беду. Если бы один из них в те минуты мне попался на пути, я бы не поручился за его жизнь.
Дым становился гуще и гуще. Я пробирался без дороги — напрямик. Вокруг уже ничего нельзя было разглядеть. Послышался треск. Пожар был рядом. Это трещал вереск.
«Только бы не было верхового пожара, — думал я. — Только бы не было верхового пожара. Будет верховой пожар, тогда конец моему лесу — сгорит».
Вот и первый огонь. Красные языки лизали стволы молоденьких берез. Листья трепетали, как при сильном ветре. Горела, вспыхивая и шипя, хвоя. Меня опалило жаром. Но я ничего не замечал. Я рыл лопатой землю и забрасывал огонь песком. Потом сломил березку и, как веником, стал остервенело сбивать огонь с деревьев.
Верхового пожара не было. Но я не знал, что делается там, на другой стороне. Пожар наверняка заметили, позвонят в город, Приедут пожарники; только надо продержаться до их приезда.
Я не пошел в глубь пожарища: что сгорело, того не вернешь. Надо тушить край, не давать огню новых деревьев.
Почти по окружности я продвигался к противоположной стороне, где слышался шум, чей-то крик. Не Танин ли? Не увлеклась бы она, не попала бы под горящую сосну.
Наконец среди дыма показался первый человек — паренек, который там, на просеке, передавал Тане узел от тети Даши. Я узнал его с трудом, до того он был перепачкан сажей. Он, так же как и я, сбивал огонь березовым веником.
— Пожар далеко ушел? — спросил я.
— Нет. Там затушили. Сюда идут.
Позже я узнал, что, если б не ребята, неизвестно, чем бы все кончилось. Первой увидела дым Таня, а Тимку она послала ко мне.
Приехали машины, пришли еще какие-то люди, но опасность миновала. Пожарники заливали горящие головешки водой. Народ медленно расходился.
На ночь я остался на пожарище: ветер мог раздуть огонь; и я до утра ходил по горелой земле и засыпал песком тлеющие угли. Таня тоже хотела остаться, но я отослал ее домой.
Потом я сидел на пне среди пепла и черных, обуглившихся стволов; и вид у меня был, наверное, как у той старухи в сказке, что сидела у разбитого корыта.
Утром пришла Таня. В платке она принесла завтрак: бутылку молока, хлеб, еще теплую картошку.
Она смотрела, как я ел, и говорила:
— Вы не огорчайтесь. Он вырастет. Если вы разрешите, мы возьмем этот участок под свою охрану. Посадим саженцы. Мы с ребятами обо всем договорились.
Я отупело глядел на пепелище.
Жаворонки
Жаворонки заливаются без передышки. Висят в небе и стрекочут над полем ржи. Сколько трелей выведут они за день, — не сосчитать.
Сегодня под звон жаворонков «просветлял» я молодой соснячок в 48-м квартале. Ершистые сосенки подросли, и им не хватало места. Вот я и занимаюсь чудом: выбираю сосенки, которые мешают соседям, рублю их и жгу.
Летом лес людный. За день кто-нибудь да набредет на дымок костра.
Был сегодня у меня пожарник дядя Миша. Поглядел на мою возню, покурил, помолчал.
— Опять голоштанники табором у реки остановились. Не быть бы пожару.
— Ты не больно их пугай, — говорю я.
— Я не пугаю. Я по закону. Для острастки.
Был мальчишка с лицом, усеянным самодовольными веснушками. Он наскочил на меня как ястреб. Глядя исподлобья, строго спросил:
— Ты чего лес рубишь?
— А разве нельзя?
— А думаешь, можно? Вот позову лесника, он тебе задаст.
— Я его не боюсь.
— И костер развел.
— Костер маленький.
— Все равно пожар будет.
— А ты чей такой строгий?
— Ты зубы не заговаривай.
— Я не заговариваю. Я и есть тот лесник, к которому ты хочешь меня вести.
Мое признание нисколько не задевает самолюбия мальчишки.
— Ты топор так не держи, — говорит он. — Ногу поранишь.
Была незнакомая девушка, видно, из города. Я заметил ее первым, крадучись подошел близко-близко и кашлянул в кулак. Она вздрогнула, и корзинка с черникой чуть не выпала из ее рук.
— Испугалась?
— Испугалась.
— А ты не бойся, не волк, не укушу.
— А вдруг укусишь?
— Могу и укусить при надобности.
— Вот видишь.
— По ягоды ходила?
— Да.
— Что ж мало набрала?
— С меня хватит.
— Хочешь, я отведу тебя в такое место, где этой ягоды полным-полно?
— Я и без тебя найду.
— Сама не найдешь. Это далеко.
— А ты что тут делаешь?
— Иголки к соснам пришиваю, чтоб нарядней были.
Только вечером я оставляю делянку. Сумерки опустились на землю. Пустой чайник побрякивает на моем ремне. Я иду по дороге и во все горло пою песни.
Вдоль дороги на телеграфных проводах рядышком усаживаются птицы. Они привыкли, что каждый день я прохожу мимо них и пою песни.
Песен у меня много. Я пою о том, что есть на свете веселый парень, которому очень хочется жить. Есть у этого парня рабочие руки, легкие ноги и великолепное сердце. Есть у него работа, которую он любит, а больше ему ничего не надо. Нет девушки. Но разве когда-нибудь веселый парень оставался без девушки?
Слушатели у меня — знатоки великие и придирчивые, и потому я очень стараюсь. Вероятно, они сравнивают свои песни с моими и выносят приговор.
Я пою до самого дома. К дому я подхожу затемно; моих пернатых товарищей не видно, но я уверен, что они все время прислушиваются к моему голосу. Завтра они будут петь мои песни.
РАССКАЗЫ
Метель
Эх, скотогоны, что у них общего с той пастушеской жизнью, о которой написаны пасторали: игры на дудочке да пляски на зеленом лугу с красавицей пастушкой. Не было у нас ни дудочек, ни красавиц пастушек. Даже обыкновенную девушку, веселую толстушку Машеньку, наш бригадир Алексей Тихонович отказался брать с собой. Он считал, что женщины в перегоне скота приносят одни неприятности.
Мы, то есть я и Дима, говорили, что это глупо. Правда, путь предстоял длинный, как нам придется в дороге — никто не знал. И все же лишний человек в перегоне не помеха, будь это даже девушка. В других бригадах женщины были и хорошо справлялись со своими обязанностями, но спорить с нашим бригадиром было бесполезно. Он не стал выслушивать наши возражения, сказал:
— Пойдем втроем. Кто не желает — пусть уходит. Мне не нужны трусы и бабы не нужны.
И мы смирились. По совести говоря, мне было все равно, идти втроем или вчетвером. Волновался Дима, это ему хотелось, чтобы Машенька была с нами. Машенька ходила всегда в больших кирзовых сапогах, телогрейке и платке, который она не развязывала даже в жару. Она обихаживала Диму, обстирывала его, они вместе ели в столовой приемного пункта, вечерами после работы часами ворковали неразлучно на скамейке.
Дима сам внес ее в список бригады и долго доказывал и просил в конторе, чтобы она шла с нами, но слово Алексея Тихоновича оказалось решающим.
Мы вышли из Холбанура в начале сентября. Ветер и дождь свободно гуляли по горному плато, поросшему редкой травой цвета Диминой гимнастерки. По склонам сбегали мутные ручьи, образуя у подножия глиняные разводья, похожие на огромные блины. Дорога лежала через Алтайские горы, через перевалы и тайгу. Каждый год, как только покрывался Алтай зеленью, по древней дороге двигались из Монголии бараньи гурты. По этому исхоженному многими поколениями пути гнали теперь свой гурт и мы: Алексей Тихонович, Дима и я.
Нашему бригадиру мы подчинялись, но не любили его. Его худая однорукая фигура в облезлом малахае, его твердое деревянное лицо с двумя морщинами, которые, как две скобы, резко выделяли губы и нос даже на забородатевшем лице, колючие глаза — все это не располагало к нежным чувствам.
Кроме того, он никогда не делился с нами мыслями, ни о чем не расспрашивал, не рассказывал никаких историй и сам не слушал. Для нас и для баранов у него были заготовлены одни и те же односложные слова: «стой», «давай», «вправо», «влево». На нас с Димой это действовало хуже всякой ругани.
Знали мы о нем совсем немного: что руку потерял до войны, что перегоняет гурты пятый год, что в прошлом году под Иной у него пропало триста баранов и, чтобы рассчитаться с конторой за потерю, этот перегон он должен работать бесплатно.
Алексей Тихонович, конечно, лучше нас разбирался в перегонном деле, бараны у него покорно шли на любой склон, не рассыпались по кустам, не рвались, словно очумелые, на обрывистые скалы, послушно переходили речки. Мы с Димой не могли похвастаться этим. Мы предполагали, что бригадир нас научит, как обращаться с баранами, но Алексей Тихонович не считал нужным делиться своим умением. Угрюмый, отчужденный, он всегда ехал на лошади сзади гурта один, молчаливо разжигал костер или пытался одной рукой ставить палатку, не крикнув нас на помощь. А когда мы приходили ему помочь, вид у него был такой, словно он делал нам одолжение.