— У меня работа на острове. Я дом штукатурю.
Молчание было ответом. Я толкнул лодку и сел за весла.
— Ладно, — сказал я себе, — покатать ее полчаса не представляет для меня никакой трудности. Но потом пусть убирается на все четыре стороны.
Девушка сидела напротив. С самого начала я понял — она глядит на меня и не замечает меня. Она глядела мне в глаза, а видела, наверное, небо, встающее солнце и черную талую воду Бии. У нее были черные волосы, темные глаза, губы красные, как прошлогодние ягодки калины, которые постукивали в окно дома на острове. Впервые я видел, чтобы человек глядел на тебя и не видел тебя.
Не знаю, сколько времени я гнулся над веслами, гребя вверх и вниз по течению… Наконец я причалил к берегу. Девушка вышла из лодки и ушла, глядя в темноту все тем же отсутствующим взглядом, не поблагодарив меня, не сказав на прощанье ни слова.
Я ругал себя. Я говорил: «Какой же ты дурак. И зачем тебе надо было связываться с этой девицей, возить ее, любоваться красотами и не получить даже слова благодарности? Что, у тебя нет другого дела? Или дом на острове — забава, хочешь работай, а хочешь нет?»
На следующий день у лодки опять стояла девушка. Но не та, что была вчера, а другая. Ростом она была ниже, мне по плечо, стеснительная, робкая, она глядела вниз. В ней не было ничего общего с первой.
Она попросила меня тихо:
— Вы не смогли бы меня покатать?
— Что я вам — лодочник, что ли? — огрызнулся я. — Ищите других, а у меня работа.
Девушка покраснела и стала сбивчиво оправдываться:
— Я думала… Вы извините. Мне сказали… Я не хотела ничего плохого. — И пошла прочь.
Я крикнул ей вдогонку:
— Если на полчаса, то можно!
Она обернулась:
— Нет, нет, не надо. Я думала… Мне сказали… На берегу тоже хорошо.
Пришлось долго убеждать ее, и уговаривать, и силой тащить в лодку. А когда девушка села, у меня сразу испортилось настроение.
Светлые волосы у нее были спрятаны под платок и прядкой выбивались на лоб, глаза синие, продолговатые, узкие, а линия верхней губы обрисовывалась четко: как горы в ясное утро. Она смотрела вниз, на дно лодки, где торчали ее мокрые туфли.
Через каждые полчаса она говорила одно и то же:
— Вам время. Вы опоздаете на работу. Я вас задерживать не хочу…
Я злился. Какого черта она все время извиняется, что ей надо? Я отвез ее в такие места, куда бы никогда в жизни не отправился один, если б даже меня заставили силой.
Это были прекрасные места, самые лучшие на белом свете. Самые лучшие ветви ив, самые лучшие молодые листки. От запаха весны кружилась голова. Я греб не спеша, и было слышно, как скользит о днище вода.
Заблудиться немудрено в этих протоках, разделяющих остров на множество островков. С трудом пробивался я сквозь густые кусты. Я хотел показать этой девушке все, что мог, самое красивое, и, наверное, не справился с этим, потому что на берегу она сказала мне с упреком:
— Зачем вы так долго катали меня? Ведь вы потеряли день. — Точно не она, а я был виноват в этой не нужной мне прогулке.
Вечером, у конторы, меня встретил начальник и стал кричать так громко, словно я был на той стороне реки.
— Что же ты, лодырь, не работаешь? Лодочником заделался, девиц развлекаешь? Через неделю в дом люди приедут, а он не готов. Дух из тебя вон, а сделать мне всю работу за два дня. Понял?
Я слушал начальника без пререканий и заверил его, что через два дня я оштукатурю дом — и он будет как игрушка.
— Если не сделаешь, пеняй на себя, — продолжал начальник, — ты, слава богу, не маленький, должен понимать: делу время, а потехе час.
Ночью я долго ворочался на кровати, не спал. «Что ж, я действительно виноват, — говорил я себе, — пора и честь знать. Завтра захвачу с собой еды на два дня и буду сидеть на острове, пока не кончу работу».
Весна, что мне весна! От нее только беды. Как приходит она, у меня в душе какой-то бес рождается и норовит что-нибудь выкинуть. Работал я монтером в строительном тресте. Был у меня широкий пояс с цепью, сумка, где лежали отвертки, кусачки, изоляционная лента, были когти. Лазил я на столбы и вместе с другими ребятами тянул в горах провода. Работа мне нравилась, все было хорошо, только от весеннего духа в голове у меня какая-то путаница пошла. Залезу на столб и гляжу вокруг: небо чистое, горы со всех сторон обступили, стоят, к дороге бочком повернувшись, и лезут в голову разные думы.
Стукнуло тебе 18 лет, а ты что-то упускаешь в жизни. Кончил школу, а в институт не попал, и неизвестно, когда попадешь; ребята учатся, а ты — нет, ребята с девушками ходят, а ты — нет, ребята в день получки вечеринки устраивают, а ты сторонишься. Ушел из дома, чтобы пристроить себя в жизни, а не пристроил.
В другое время года об этом не думаешь; зимой или осенью — холодно, жмешься к столбу, а он холодный, закрепишь к изолятору провод — и скорей вниз, а там бежишь, чтобы согреться, до другого столба. За день тебя, как сосульку, обдует. Вот и думаешь, что рукавицы порвались, что бригадир валенки не дает, а в сапогах какая на столбах работа, в день получки хорошо бы в деревне теплую шаль купить и обматывать ею поясницу, как делают ребята, да только матери уже второй месяц деньги не посылал.
Другое дело весной — теплынь, глядишь в горы, легкость в душу находит, и на землю спускаться неохота. Сердце тревожно стучится, тебе многое хочется увидеть и не пропустить ничего. Торопиться надо, торопиться.
Однажды я так заторопился, что прямо с шестиметровой высоты зашагал в горы: отцепил пояс, стал нагибаться, чтобы снять когти, и полетел вниз. Ногу повредил и головой сильно об столб ударился, но остался жив.
Ребята испугались, думали, я спину сломал, а потом подсмеивались, говорили, что я ангел и умею летать по воздуху.
…Утром проснулся я бодрый и уверенный в своих силах. Почему мне не быть уверенным в себе? Я не считал себя пустомелей. Какое мне дело до этих вертушек, ведь главное в жизни — работа. Я не обязан потакать их капризам. На свете много наберется бездельников, а я рабочий, простой парень, мне ни к чему получать от начальника выговоры.
…На этот раз девушка оказалась с характером.
— Твоя лодка, что ли? — спросила она презрительно.
— Моя, — ответил я.
— Лезь да шевели веслами, — сказала она.
— Но-но, не командуй, — сказал я, — у меня работа. Дом штукатурить надо.
— Ладно, не набивай себе цену, — сказала девушка, — лучше помоги, — и так сильно толкнула лодку, что я едва успел вскочить в нее.
С первых же минут я понял, какое существо послала мне судьба. Понял и то, что день мой опять пропал, а с этим днем пропал и я.
У девушки были глаза, рот, волосы, веснушки, но лучше, чтоб ничего этого не было. Говорила она со мной приказывая и смеялась каждую минуту.
Начала она с того, что стала брызгать в меня водой, а потом раскачивала лодку из стороны в сторону, и я поспешил отвести лодку в безопасное место. А затем потребовала, чтобы я дал ей грести.
Я долго сопротивлялся, но пришлось подчиниться. Мы поменялись местами, и когда я перебрался на корму, за моей спиной что-то ухнуло и полетело в воду, я решил, что упало весло, но весла торчали по борту, а девушки не было.
Через секунду она появилась на поверхности воды.
— Я тону, — сказала девушка.
— Это не так просто, — ответил я, — здесь мелко.
Девушка стояла по грудь в воде. Мокрые волосы облепили лицо, и с них капала вода.
— Нет, я тону, — сказала она, и мне показалось, будто она топнула в воде ногой. — Слезьте с лодки и помогите мне выбраться.
Я снял с себя телогрейку, кепку и полез в ледяную воду. Ноги сразу увязли в тине. Одной рукой я обнял девушку, другой тащил за собой лодку. Берег был крут и склизок, и мы кое-как влезли на него.
Я искал валежник, а девушка раздевалась. Костер разгорался медленно.
Она сказала мне:
— Отвернитесь, — и стала снимать пальто, платье, чулки.
Я снял рубашку, брюки, майку, постелил ватник — единственное, что было у нас сухое. Она сидела на ватнике, а я в одних трусиках бегал по острову и делал зарядку. Я глядел на нее не отрываясь. Я не видел никогда и, наверное, больше не увижу девушки красивей, чем эта. Спина у нее отблескивала на солнце, как мокрое весло.
Туфли мои расползлись и раскисли, а большой палец вылез наружу. Брюки были в грязи, я отскабливал грязь щеткой. Завтрак достался девушке.
Я возвращался домой в паршивом настроении. Работы я не сделал, но я был уверен, что не притронусь к ней и завтра, и послезавтра.
Рядом с нами располагался дом отдыха, а девушек в нем было столько, что мне бы пришлось их катать до конца своих дней.
Девушки приходили разные: грустные, мечтательные, капризные, веселые; одни были одеты легко, по-летнему — в платьях, в босоножках, другие в вязаных кофточках, в пальто, одна была в кирзовых сапогах. Они просили, требовали, чтоб я их катал, и я катал их, и мою лодку было видно из окон конторы.
К дому я не притронулся. Каждый вечер я крадучись пробирался домой, чтобы не встретиться с начальником.
Ночью, когда я лежал на кровати, мне слышалось, как безудержно катится Бия, как она торопливо шуршит о податливые берега; в комнату проходил запах вечерней реки и притихшего бора, где молоденькие ершистые сосенки замирали в волнении от весенней ночи. «Никому я не нужный и одинокий парень», — думалось мне.
Был май, становилось совсем тепло. Деревья зеленели, потому что одевались в листья.
Начальник вызвал меня в контору и сказал:
— Ты бездельник. Ты ничего не сделал, а еще обещался. Мне нужны рабочие, а не лодыри.
Я не глядел ему в глаза, я чувствовал себя виноватым. Он рассчитал меня и сделал соответствующую запись в трудовой книжке. Денег мне не причиталось. Я вскинул на плечо чемоданишко и пыльной дорогой зашагал в город.
А дом, река Бия, лодка с названием «Чайка» — все это осталось позади. Я шел и говорил про себя: «Хватит с тебя весен».