Я нисколько не удивился тому, что вчера был побит, ни тому, что умывался из чужого умывальника, сидел за чужим столом, медленно ел чужой хлеб, и, уходя, сказал:
— Пойдем в горы. Вечером.
Был мой последний вольный день. Штопаный туристский рюкзачишко лежал набитый до отказа всякими ненужными вещами: шерстяными носками, тряпкой, чтобы вытирать ноги, двумя шелковыми сорочками. Мать никак не могла примириться с мыслью, что в армии они мне совершенно не пригодятся.
Днем я облазил весь город. Заходил в магазины. Постоял у кассы кинотеатра. Долго рассматривал афишу, на которой были нарисованы парень и девушка. Они улыбались, и я улыбался.
Небо, и море, и узенькие улицы города распахивали передо мной столько простора, что в моей голове без всякой геометрии и абстрактных понятий укладывалась мысль о бесконечности и некой точке в пространстве. Этой точкой был я.
У бойкой смазливой мороженщицы я купил две порции эскимо: одну себе, другую Насте.
Так я ходил до темноты, а вечером мы отправились с Настей в горы.
Для всех это было обычное воскресенье, а для меня нет.
С горы были видны огни маяка, но отсюда они казались ближе, чем из домика Басманова. Настя была в новом платье и новых сандалиях. Я шел сзади, а она бежала впереди меня. Нигде не отдыхали, словно торопились к назначенной цели.
Когда я догнал ее, я спросил:
— Ты рада?
— Рада, — ответила Настя.
— Я грубил тебе. Это так, ерунда. Но тебе палец в рот не клади.
— Нет, я тихая, — ответила она. — Я при тебе такая.
— Разве что при мне, — сказал я. — Ты как меня вчера нашла?
— Я не знаю, я всегда чувствую, что с тобой. Горе или радость. И где ты бываешь, тоже чувствую. Я с мамой белье на набережной стирала и вдруг подумала, что тебе плохо, и побежала.
Дорога поднималась мимо виноградников в сосновый лес. Мы свернули влево. Сразу зашуршали виноградные листья, запахло соком молодого винограда, тропинка между гряд была узкая. Листья били по ногам.
— Здесь удобное место. Давай сядем, — предложила она.
Мы сели, и темнота сразу опустилась на кусты.
— Ты испачкаешь платье, — сказал я.
— Платье? — переспросила она каким-то срывающимся голосом. — Так ему и надо.
А я почему-то вспомнил: «Так и надо дураку, что нос на боку».
— Девчонки называют меня сумасшедшей, бегаю за тобой, как хвостик. Ребят вот сколько, а я не такая уж уродина.
— Ты красивая, — сказал я.
— Через год я буду еще красивей. Мне всего шестнадцать лет.
Звезды сияли длинной полоской вдоль тропинки. Я сидел рядом на земле и видел Настины губы, тонкую белую шею.
— Потрогай мои ресницы, — сказала она, — они у меня большие и загибаются сами. Ты знаешь, мне хочется быть самой красивой среди всех женщин. Для тебя…
Я сидел на земле и гладил ее лицо и руки, потом встал и побежал вниз, не разбирая дороги, по виноградникам, по камням.
Она не окликнула меня и не стала догонять.
На другой день я искал Настю, чтобы сказать, что я люблю ее, но нигде не нашел.
Я был уверен, что она придет на вокзал, ждал до самого последнего момента. Лишь когда поезд отошел от платформы и начал набирать скорость, я вдруг увидел ее: она бежала вдоль полотна железной дороги по ходу поезда. Она промелькнула на одно мгновение, я высунулся из окна вагона, стал махать рукой, но ей навряд ли удалось меня разглядеть.
Моряк
В автобусе пахло бензином и было душно, хотя тетя Вера разрешила поднять все окна. Долго ехали по узкой дороге, слева и справа без устали бежали деревья, и у Андрейки кружилась голова. В полу автобуса была дыра, сквозь нее было видно, как мелькают камушки.
Въехали в лес и остановились. Застучали по крыше ветки и полезли в открытые окна. Одна ветка накрыла Андрейкину голову.
— Приехали, — сказал дядя Коля.
Пассажиры облегченно вздохнули и стали выносить из машины сумки с провизией.
Тетя Вера стояла под тенью дуба и спрашивала:
— Николай, где сметана? Коля, ты куда дел сметану?
Дядя Коля уже успел снять рубашку и брюки. Он стоял в трусиках и в сетчатой майке. В ней его узкое белое тело казалось пойманной рыбой.
Устраивая на голове огромный носовой платок, дядя Коля смотрел на небо.
— Я оставил ее на столе в кухне.
— Здравствуйте, — сказала тетя Вера, — я дала тебе банку, чтобы ты держал ее в руках. Что ты за человек? Какой же будет салат без сметаны?
Солнце стояло высоко, в самом зените. Рядом было море, но за густыми деревьями его не было видно. Андрейка заспешил к морю. Он раздвинул кустарник, пробежал по выгоревшей траве и замер, прислушиваясь.
Море находилось в нескольких шагах от него, он это знал. Столько ждать это море! И теперь оно совсем близко…
По коричневой коре дерева, огибая ветку, полз жук. Андрейка стал внимательно разглядывать его, хотя это был обыкновенный жук: тупая головка, крылышки, убранные под панцирь, усы. Ветка тоже не представляла собой ничего особенного — листья, пронизанные светом. Здесь, среди деревьев, солнца было так много, что воздух казался пыльным. Андрейка смотрел на листья. Он хитрил перед собой, он оттягивал встречу с этой синей водой без дна и краев. Он не решался.
Море!.. Андрейка стоял ослепленный. Прямо к его ногам, утонувшим по колено в ласковой воде, со всех сторон двигалось живое море. Его было так много. О нем страшно было думать, на него трудно было смотреть.
Ощущение ошеломляющей бесконечности обрушилось на Андрейку. Говорят, с годами это ощущение крепнет и делает людей мятежными.
Андрейка по тропинке направился вдоль скал. Босые ноги двигались медленно, осторожно. Камни нагрелись и жгли ступни.
Берег моря был безлюден. Белое тугое облако лежало на самой середине неба, иногда оно заслоняло небо, и тогда море гасло, словно его накрывали ладонью. Когда Андрейка миновал бухту и до него перестал долетать голос тети Веры, повизгивающей в воде, он вдруг понял: здесь, в этих местах, еще никогда не было человека. В тишине знойного южного дня он шел один. Он прошел мыс, другой и принял окончательное решение: да, он открыл эту землю.
Земля была небольшой. Маленькая крутая бухта сияла от солнца. Солнце выделяло на камне каждую трещину, а в воде своими воткнутыми лучиками стояло отвесно, как ворсинки щетки. Цвет скал был коричневатый с темными подтеками, местами видны были расщелины цвета охры, а у самой воды отсинивало вороненой сталью.
Тропинка уходила вверх. Андрейка карабкался в гору, останавливался, смотрел на море.
В море лежал большой камень. Волна мылила его, и мылила, и мыла, словно он был вечно грязный. Камень, похожий на ботинок.
Андрейке захотелось как-то назвать этот камень, придумать ему красивое имя. Вышло простое — «Ботинок». Старый горбатый дубок, примостившийся на скале, был назван «Буратино», вершины гор вдали — «Три богатыря».
Никогда еще Андрейка не испытывал такого возбуждения. То, что он сейчас переживал и видел, должно было обязательно во что-то вылиться сейчас и потом. Андрейка открывал новое со щедростью, присущей только великим мореплавателям и землепроходцам. Деревья, кусты, камни, скалы, остов разбитой шлюпки, занесенной песком, — все, что таила в себе эта земля понятного и непонятного, спокойного и тревожного, было впервые открыто для людей и получило свои имена. Облако он назвал «Ладонью», а тропинка, которая вела вдоль берега, напоминала почему-то тети-Верино ожерелье.
Нового оказалось бесчисленное множество. Приходилось давать названия каждую секунду. Мир вокруг поражал неоткрытостью. В каждом предмете было что-то свое, особенное, великое, тайное.
Андрейка спустился к самому морю. Вода была теплой, песок горячий. И — тишина.
Он сел у самой кромки прибоя. И к нему пришли необычайные мысли. Трудно было в них разобраться.
Что такое море? Что такое небо? Что такое солнце?
В море уходили корабли. В небе летели самолеты. Отец Андрейки тоже летал в небе, когда был жив. Летал и дядя Коля. И Андрейка тоже будет летать.
День уходит незаметно. Солнце тихо скатывалось в море.
…Нашли Андрейку в сумерках. Тетя Вера дала ему подзатыльник и кусок хлеба и все время, пока шли к автобусу, спрашивала:
— Ты что? Хотел утонуть? Или умереть с голоду? Что за фокусы?
Выехали на дорогу. Опять стучали по кузову автобуса ветки деревьев. Дядя Коля сидел у раскрытого окна и пел: «Потому, потому что мы пилоты…»
Пахло бензином, а еще ночным, остывшим лесом и морем. Андрейка дремал, прислонившись к плечу дяди Коли. От пережитого за день он устал, но даже усталость не могла одолеть растревоженного чувства мальчика. Жизнь только начиналась и торопилась к нему добрыми шагами.
Андрейка дремал, и виделся ему необыкновенный жук. Раскинув из-под панциря крылья, жук носился над облаками, взлетал все выше и выше к солнцу.
Он вышел во двор рано утром. Обежал его. Ночь только усилила его возбуждение. Ему хотелось кричать что-то очень громкое, бегать, прыгать с крыши сарая.
Во дворе стояли две бочки с дождевой водой, сломанная кровать. У ограды была свалена груда кирпичей. Низко летали стрижи и прятались под крышей дома. Воздух был легким, и в нем особенно хорошо леталось стрижам.
В углу двора висел длинный кусок стального рельса — «звон», как называли его жильцы. Рассказывали, что в «звон» били во времена войны, когда объявлялась воздушная тревога. С тех пор он так и висит.
Андрейка подобрал с земли железную ножку кровати с тяжелым набалдашником на конце, сложил несколько кирпичей, чтобы добраться до рельса, и ударил в него — первый раз тихо, а потом громко. Звук раздался резкий и веселый — остановился во дворе и побежал во все четыре стороны.
Андрейка ударил еще раз и еще… Все кругом наполнилось чем-то тревожным и радостным, требующим к себе обязательного внимания. Звуки торопились сказать о том, что на земле существует человек и вот вчера он видел море…
Захлопали двери, застучали каблуки по лестнице, с шумом открывались окна. Люди бежали с ведрами. Тетя Вера прибежала полуодетая, запыхавшись. Дядя Коля выскочил из квартиры в одних трусах. Он с интересом наблюдал, как из окон второго этажа стали вылетать узлы, а кому-то на голову шлепнулась резиновая грелка.