До экзаменов оставалось меньше недели, как вдруг на утреннем построении из рядов Никитичем были вызваны двое: Виталий Костюк и Дмитрий Синеглазов. Едва они по-армейски четко сделали два шага вперед и повернулись лицом к строю курсантов, в спортзал вошел Рассадов, наверняка стоявший под дверью и ожидавший нужного момента. Никитич отдал команду «смирно», Рассадов махнул рукой.
— Вольно! Садитесь! А вы двое постойте, — велел он и, когда все расселись по банкеткам, заговорил скрипучим голосом: — Эти двое (кивок в сторону стоявших) не оправдали наших надежд. Мы вкладывали немалые средства в их обучение, обмундирование и питание, мы тратились на преподавателей, методические пособия, спортивные снаряды. Да всего и не перечислить, а эти двое, оказывается, поступили в нашу школу не для того, чтобы охранять тех, кто в этом нуждается и кто этого заслуживает, а исключительно для того, чтобы использовать полученные знания в корыстных целях.
— Как? — дернулся Синеглазов, и на его лице, в его серых глазах вспыхнуло недоумение и даже растерянность.
— Молчать! — рявкнул Рассадов. — Молчать, когда я говорю! — И далее все тем же размеренно-пренебрежительным тоном: — А вот так! Или сам не знаешь? Так я могу напомнить твои же слова о том, что этих новоявленных буржуев стрелять надо, а не охранять. Твои слова?
— Не помню. Может, что-то такое и говорил, но лишь относительно тех, кто украл у нас же, то есть у народа, миллиарды и продолжает красть без зазрения совести.
— А ты кто такой? Прокурор? Судья? Кто тебе давал право рассуждать на эту тему? Тебя для чего учили? И кто поручится, что ты завтра не выстрелишь в своего работодателя? Или не сдашь его бандитам? Лично я поручиться не могу. Поэтому не могу и не имею права рисковать репутацией школы. А теперь самое главное: вам обоим придется возместить расходы на ваше обучение. Все до последней копейки. Никакого документа вы не получите. А получите на руки квитанцию, которую вам придется оплатить в Сбербанке. На этом все. Вы двое — в бухгалтерию! Остальные могут продолжить занятия.
Тепляков вглядывался в растерянные глаза стоящих перед ними парней и пытался вспомнить, говорили они что-нибудь подобное при нем, но память ему ничего не подсказывала. А ведь он и сам, когда речь заходила обо всех этих нуворишах, думал примерно то же самое, правда, не высказывая свои мысли вслух. Наверняка мысли и всех остальных, вышедших из низов, ничем от его мыслей не отличались. Но ведь их готовили к работе — всего-навсего. И от работы какого-нибудь токаря-пекаря, вкалывающего на своего хозяина и получающего за свой труд гроши, их будущая работа ничем не отличается. Разве что более высокой зарплатой. А вообще, все так запутано, что сам черт не разберет, кто прав, кто виноват, и что такое справедливость, если судить о ней с общечеловеческих позиций. Ведь сказано же в Библии что-то вроде того, что скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем богатый попадет в рай. Так почему богатого такая перспектива не пугает, а бедняку приходится всякий раз оглядываться и соизмерять свои поступки с десятью библейскими заповедями? Одно из двух: или нет никакого рая и ада, или за деньги можно купить прощение всех грехов.
Впрочем, подобные рассуждения Теплякову в голову приходили лишь в исключительных случаях: в бога он не верил, не был даже крещен, потому что в него не верили родители, в училище поп появился к концу третьего курса, но далеко не все ходили к нему исповедоваться в своих мелких прегрешениях. Однако в горнострелковой бригаде частенько перед заданием многие шли в церковь, кое-кто — в мечеть.
Тепляков не ходил никуда. И не он один. Положение было неустойчивым, командование, сплошь имевшее советские корни, пребывало в растерянности.
И как-то новый заместитель командира бригады по воспитанию, майор Аладьев, собрал неверующих офицеров в спортзале. Подождав, когда все рассядутся, заговорил, расхаживая вдоль параллельных брусьев:
— Вам, что, товарищи офицеры, трудно сходить в церковь вместе со всеми и пару раз там перекреститься? Вас, что, от этого убудет? А гимн России, который вы слушаете и поете, вам, что, не указ? А ордена в виде крестов — это вам ни о чем не говорит? Или вы думаете, если на то пошло, что вся нынешняя верхушка, которая ходит в церковь по праздникам, чтобы засветиться перед телекамерами, верит в бога? Но народ верит, солдаты верят. Вера объединяет. Да и на кого нам с вами надеяться, как не на бога? А бог, есть он или нет, один на всех. Это я вам говорю, вам, еще не нюхавшим пороху. Мой вам совет: сегодня вечером чтобы все были на общей молитве. С теми, кто не придет и не приведет с собою неверующих солдат, разговор будет особый.
— Разрешите вопрос, товарищ майор, — поднял руку лейтенант Кузнецов.
— Пожалуйста. Только по существу, — уточнил Аладьев.
— Исключительно по существу, — заверил Кузнецов. И продолжил: — Вот мы, неверующие, встанем в строй вместе со всеми на молитву и начнем креститься. Как это будет называться, товарищ майор?
— Что вы имеете в виду, лейтенант?
— Я имею в виду лицемерие, товарищ майор. Я имею в виду ханжество. И, наконец, хочу понять, кого вы из нас хотите воспитать?
— Граждан России, лейтенант. Патриотов.
— То есть вы хотите сказать, что мы не то и не другое?
— Именно это я и сказал, лейтенант. И хватит дискуссий! — нахмурился майор Аладьев. — Лучше подумайте над тем, что творится на Западе.
— И что же там творится? — на сдавался Кузнецов.
— Неверие, разврат, гомосексуализм, однополые браки. Вы что, хотите, чтобы и у нас развелась вся эта плесень?
— Никак нет, товарищ майор.
— Тогда делайте то, что вам говорят старшие товарищи, много чего повидавшие на этом свете. И не вносите сумятицу в головы молодых солдат. — И майор, козырнув, пошагал к двери.
Майор Аладьев пороху понюхал везде, где им начинало вонять. И тому подтверждение — с десяток боевых наград. На его груди перемешались советские ордена и медали с нынешними крестами, и это более чем странное соседство, похоже, майора ничуть не смущало.
Лейтенант Кузнецов, проводив глазами майора Аладьева, брезгливо передернул плечами.
— Молиться тому, кого нет, кого выдумали дикие люди, чтобы тем самым объяснить мир, лучше молиться какому-нибудь камню. Или дереву. Предметно, во всяком случае. Лично мне нравится язычество. Вот у древних греков: куча всяких богов и богинь. И у каждого свой сектор ответственности. Как в совете министров. Простой смертный знает, к кому идти на поклон. А над всеми — Зевс. К тому же, Антон Палыч Чехов говорил, что верующий интеллигент вызывает у него недоумение.
— Ну, ты хватанул! — засмеялся лейтенант Рудько. — Где ты тут нашел интеллигентов, Кузнецов? Давно повывелись. Мы в школе Чехова кругом-бегом проходили. Как и остальных писателей. Это моя бабушка еще может наизусть Лермонтова с Пушкиным шпарить и Чеховым закусывать. А мы, грешные, дети рациональности и практицизма.
— Э-э, мужики! Все это политика и ничего больше! — перебил Кузнецова лейтенант Стельнов, прозванный за пристрастие к отвлеченным рассуждениям «Философом». — Была идея коммунизма — приказала долго жить, — продолжил он. — За неимением другой идеи, вспомнили о боге. Тем более что выдумывать не нужно: давно выдуман. Хуже другое: неверие считается неприличным. Даже подозрительным. Попы утверждают, что неверующий лишен христианской морали, что ему убить человека и даже ребенка — раз плюнуть. И ссылаются при этом на Достоевского. Они забыли, что те же десять библейских заповедей взяты из жизненной практики дохристианской веры.
— Лично я не против веры вообще, — вставил свое Тепляков. — Но как верить, например, командиру, если он дерьмо?
— Кого ты имеешь в виду конкретно? — насторожился Рудько.
— Никого. Вопрос чисто теоретический, — пояснил Тепляков. — Мой ротный — мужик что надо.
— Вера в командира, лейтенант Тепляков, одна из производных веры в бога, — произнес Стельнов с ухмылкой. — По Библии все и всё от бога. Следовательно, и командир тоже. И министр обороны. И президент. Кому в награду за послушание, а кому в наказание за грехи.
— Остается молить всевышнего, чтобы поменяли на не-дерьмо, — хохотнул Кузнецов. — Авось молитва дойдет до соответствующей инстанции.
— Подведем итог, господа офицеры, — заговорил старший лейтенант Ревунов, до сих пор лишь с любопытством поглядывающий на сослуживцев. — Майор Аладьев прав. Верь — не верь, а надо быть со всеми заодно. Солдатское братство не делится на верующих и неверующих. В войске князя Святослава были и христиане, и мусульмане, и язычники.
— Но при этом каждый молился своему богу, — не сдавался Кузнецов. — А впрочем, господа псевдопатриоты и псевдограждане России, деваться нам некуда. И запомните: креститься правой рукой сверху вниз и слева направо. Аминь.
Расходились подавленными и растерянными.
Но на вечернюю молитву пришли все.
Такое же подавленное настроение было и после сегодняшнего исключения двоих курсантов. Несмотря на это, занятия продолжились, как ни в чем не бывало.
Глава 9
В тот же день после вечерней пробежки Тепляков вышел из душа в раздевалку, повесил полотенце в сушилку, стал одеваться. Вслед за ним из душа вышел Василий Корольков, помощник Никитича, бывший спецназовец, самый старший и самый рассудительный в их группе, весьма скупой на слова.
Одевались молча. И вдруг Корольков спросил:
— Юра, ты давно знаешь Куценко?
— С тех самых пор, как пришел сюда. А что?
— И как он тебе?
— А тебе?
— Ты меня не понял.
— Тогда излагай яснее.
— Яснее? Вы вроде бы с ним дружите.
— Кто тебе сказал? Я дружу со всеми. А с Валеркой. — Тепляков задумался на минутку, сообразив, что Корольков просто так вопросы не задает. А если не просто так, то что за ними стоит? И он продолжил, тщательно подбирая слова: — Когда я пришел, он меня послал в нокдаун. Сам, небось, видел. Потом… потом я с ним рассчитался. Его ко мне тянуло, как мне кажется, чтобы вернуть свое, а меня к нему, чтобы ему не поддаться. И ничего сверх этого. Если я что-нибудь понимаю в турецких баклажанах.