— Был. Но проворовался и был выгнан с волчьим билетом. Еще вопросы?
— Спасибо, больше вопросов не имею.
После такой инструкции и чашки кофе Коврова вызвала в кабинет начальника охраны, предварительно уведомив Теплякова, с кем ему придется работать;
— Павел Сергеевич Пучков начинал в КГБ, затем работал в милиции, следовательно, человек опытный, знающий. Свои обязанности выполняет добросовестно. У нас к нему нет никаких претензий. Но ваше появление он, скорее всего, воспримет без энтузиазма. Постарайтесь, Юрий Николаевич, с ним не ссориться. В конце концов, вы вместе с ним будете делать одно дело — обеспечивать безопасность сотрудников, следовательно, нормальную работу фирмы.
В кабинет — после предупреждения Ольги Петровны — вошел человек лет пятидесяти, плотный, несколько полноватый, с седым ежиком волос на круглой голове, с толстым угреватым носом и маленькими серыми глазками, выглядывающими из-под нависших лохматых бровей.
— Добрый день, Лидия Максимовна, — произнес он, даже не взглянув на Теплякова.
После представления мужчин друг другу Коврова попросила Пучкова показать офис. Пучков смерил Теплякова неприязненным взглядом, переспросил:
— Все показывать?
— Все, что заинтересует Юрия Николаевича, — ответила она ледяным тоном. — И надеюсь, между вами не возникнет никакого соперничества. У каждого из вас свои обязанности, но в известных случаях они могут потребовать от вас взаимодействия. Имейте это в виду. А пока можете быть свободны.
Тепляков покинул кабинет вслед за Пучковым. Они спустились на первый этаж, прошли немного по коридору, вошли в комнату с табличкой на двери: «Начальник охраны».
— Присаживайся, — показал Пучков на стул возле стола, сам сел по другую сторону, сложил руки на столе, велел: — Рассказывай.
— О чем? — спросил Тепляков.
— Обо всем. Кто ты? Откуда? Как попал в нашу контору?
— А может, начнем с вас? Вы все-таки хозяин в этой конуре, вам и карты в руки. Опять же — законы вежливости и гостеприимства.
— Я не картежник. И особой вежливостью не отличаюсь. И учти: на побегушках у тебя быть не собираюсь. Так я тебя слушаю.
Тепляков смотрел на старика с сочувствием, не зная, смеяться ему или послать этого служаку к такой бабушке. И он заговорил, тщательно подбирая слова:
— Я не претендую на ваше место, Павел Сергеевич. Если именно это вас беспокоит. Это — во-первых. Я не люблю, когда на меня давят. Тем более таким тоном. Это — во-вторых. Мадам верно сказала: не исключено, что нам в известных случаях придется действовать сообща. И тогда ваши знания и опыт могут сыграть решающую роль. Это — в-третьих. Что касается ваших закоулков, так вы можете перепоручить эту миссию одному из ваших подчиненных. Лично мне все равно, кто будет моим экскурсоводом.
Пучков выдвинул ящик стола, достал из него пачку сигарет, толкнул ее в сторону Теплякова.
— Закуривай!
— Спасибо, бросил.
Пучков закурил, разогнал дым рукой.
— Тут был уже один, — заговорил он сварливо. — Из вашей же конторы. Порядочная, между прочим, сволочь. Выгнали. Теперь взяли тебя. Посмотрим, что ты за птица. А показать… что ж, показать можно, — примирительным тоном закончил он.
К концу «экскурсии» по зданию Пучков окончательно подобрел.
— С шефом ты знаком? Или так — как бомбу в конверте?
— Почему бомбу?
— Любимая его поговорка. Выдумал, вот и мусолит ее к месту и не к месту.
— А что — тяжелый человек?
— Это еще мягко сказано, — произнес со значением Павел Сергеевич, будто обнюхав и облизав взглядом лицо Теплякова. — Впрочем, сам увидишь. В субботу он возвращается.
Глава 14
Над землею, покрытой снегом, плыли низкие серые облака с редкими, едва различимыми просветами между ними. Иногда облака опускались до самой земли, и тогда с дальнего конца взлетно-посадочной полосы надвигалась серая стена, погребая под собой и красные огни вдоль нее, и черную кромку леса, и стоящие в стороне пассажирские самолеты. Стена надвигалась беззвучно и неумолимо. И вот уже первые снежинки-разведчицы плавно закружились за стеклами терминала, точно заглядывая внутрь, а вслед за ними небо обвалилось густыми хлопьями снега. За стеклами терминала резко потемнело, а в зале ожидания, наоборот, стало как будто светлее.
Тепляков вздохнул, глянул на часы: четверть шестого. Четвертый час он ждет самолета, на котором должен прилететь из Москвы Михал Михалыч.
По радио передали: самолет сел на аэродром соседнего города, что в трехстах километрах отсюда, и, как только позволит погода, так не пройдет и часа, как приземлится в нашем аэропорту.
Но пока не видно, чтобы погода менялась к лучшему.
Тепляков набрал номер телефона Машеньки, и тут же услыхал ее взволнованный голос.
— Юра! А я жду-жду а ты все не звонишь и не звонишь!
— Радость моя! Я сижу в аэропорту и жду своего шефа. Но погода, сама видишь какая, и сколько мне еще ждать, не знает и сам господь бог. А о метеорологах и говорить нечего.
— Но ты все-таки после работы зайди к нам обязательно! — велела Машенька. — Мама приготовила пельмени — пальчики оближешь.
— Я постараюсь, мой ангел! Но совершенно не знаю, когда освобожусь.
— Когда освободишься, тогда и приходи. Я буду ждать.
— Но не ночью же. К тому же, я уже тут два раза пил кофе с булочками. Правда, место для пельменей еще имеется. Извини, больше не могу говорить: звонят.
Убрав один мобильник в карман, он достал другой: звонила Лидия Максимовна, интересовалась, когда будет самолет. Выслушав ответ Теплякова, велела ждать. Что ж, ждать так ждать. Как говорится, солдат спит, служба идет. А спать и ждать — одно и то же. И он, откинув кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. И, как всегда, увидел улыбающееся лицо Машеньки.
— Молодой человек, — произнес над ним женский голос, и чья-то рука дотронулась до его плеча.
— А? Что? — Тепляков открыл глаза и увидел лицо пожилой женщины. И тоже улыбающееся.
— Ваш рейс должен приземлиться минут через десять, — сообщила она. И уточнила: — Ведь вы ждете двести семнадцатый? Не так ли?
— Да-да! Спасибо, — поблагодарил он, вспомнив, что женщина эта стояла рядом, когда он в справочной узнавал о времени прилета самолета со своим шефом.
Михал Михалыча, как ни странно, Тепляков до сих пор не может себе представить живым человеком, со всеми полагающимися человеку особенностями. И это несмотря на то, что видел его фотографию: человек как человек, ничего особенного. Разве что шея короткая и такая широкая, что голова на ней будто бы взята у другого человека. Но добродушное лицо, несмотря на узкий лоб, не вязалось с представлением Теплякова о торговце, который держит в своих руках тысячи и тысячи человеческих жизней. Он представлялся ему как некий символ алчности, что-то вроде статуи, изуродованной болезненной прихотью скульптора, но статуи живой, напичканной электроникой, зато начисто лишенной человеческих чувств. Впрочем Теплякова это ничуть не пугало. В его прошлой жизни командира взвода такими же виделись ему и боевики, безжалостные, падкие до денег, прикрывающиеся трескучими фразами о боге, чести, свободе и своем предназначении.
— А вы так улыбались во сне, что мне жалко было вас будить, — добавила женщина. Спросила: — Приснилось что-нибудь приятное?
— Да-да, приснилось. А вы — учительница?
— А что, заметно? — удивилась женщина.
— Речь у вас очень правильная, почти литературная.
— Надо же. А я и не замечала. Впрочем, вы угадали. Я преподаю в медучилище анатомию человека. — И пояснила: — Детям нельзя преподавать, пользуясь косноязычной речью.
— Совершенно с вами согласен. Моя мама тоже была преподавателем. Правда, она преподавала музыку.
— Не имеет значения, что именно преподавать. Важно, как это делать. А… А почему вы сказали: была?
— Она вместе с папой погибла в авиакатастрофе.
— Я вам сочувствую, молодой человек. Кстати, вы женаты?
— Нет еще.
— Встречаете свою девушку?
— Почему вы так решили?
— По тому, как вы улыбались во сне. И если я не ошибаюсь насчет девушки, то, извините, как же вы — и без цветов?
— Вы ошиблись. Я встречаю своего шефа. И он — не женщина.
— А-ааа, вот как. Ну, тогда совсем другое дело. Я имела в виду…
Но тут радио сообщило, что борт номер двести семнадцать приземлился, встречающих просят пройти в зал номер четыре.
— Вы тоже встречаете этот борт? — спросил Тепляков, когда они стояли на движущейся лестнице эскалатора.
— Да, тоже. Я встречаю сына. Он спасатель, получил ранение в Сомали. Они доставляли туда медикаменты. Какой-то тип ударил его ножом. Лечился в Москве, долечиваться отпустили домой.
Михал Михалыча Тепляков узнал сразу: он походил и не походил на свою фотографию, вместившую в себя лишь голову и часть шеи. Это был здоровяк под метр девяносто, с мощной короткой шеей и маленькой круглой головой на широченных плечах. Все в нем было несоразмерным. Когда-то он занимался тяжелой атлетикой, был даже призером России, но, как часто это случается с бывшими спортсменами, раздался во все стороны и теперь походил на обрубок мощного ствола с немногими ветками.
Тепляков наблюдал за ним через стекло, отделяющее зал выдачи багажа от встречающих. Он видел, как Михал Михалыч звонит по мобильнику, топчась на одном месте, а потом вглядывается — тоже через стекло — в разношерстную толпу, пытаясь отыскать в ней своего телохранителя. Но Тепляков держался несколько в стороне от всех, щупая глазами мужчин и женщин, которые должны вести себя несколько не так, как обычно ведут себя встречающие близких им людей. Человека три-четыре, тоже держащиеся в стороне и тоже внимательно изучающие толпу, привлекли его внимание. Возможно, кто-то из них был детективом, кто-то оперативником, кто-то из охраны аэропорта, или такие же, как и он сам, ожидающие своего шефа. Теракт, случившийся в Московском аэропорту Домодедово, заставил усилить режим охраны в других аэропортах, но, как часто это бывает, напряжение постепенно спадает, и все продолжает течь как и прежде, до следующего ЧП.