— Слыхал про Максимовну? — спросил Мих-Мих весело. — Вот ведь угораздило бабу… на самом деле! А я ей, дуре, говорил: не доверяй этому щенку. Нет, не послушала. Вот тебе и результат, на самом деле.
Тепляков промолчал.
— Все на малолеток ее тянет, свежачка решила попробовать, — рычал Мих-Мих. — А ты, парень, случайно, не спал с ней? — хохотнул он, и тяжелая клешнятая рука легла на плечо Теплякова.
— Я со старухами не сплю, — отрезал Тепляков.
— А с кем же ты спишь? С дочкой хозяйки квартиры?
— А вам какое дело до того, с кем я сплю?
— О своих слугах я должен знать все! — рявкнул Мих-Мих, сдавливая его плечо. — А будешь вякать, выкину с «волчьим билетом». Понял?
Тепляков резким движением сбросил со своего плеча руку Мих-Миха.
— Можешь выкидывать хоть сейчас! — обернувшись к нему, процедил он сквозь зубы. И, выключив зажигание, открыл дверь.
И тут опять завизжала женщина:
— Ми-иии-ша-ааа! Ну хватит уже-еее! Поехали! Опаздываем!
— Что ж это, и пошутить нельзя… на самом деле? — бабьим голосом пожаловался Мих-Мих, откидываясь на сиденье. — Прям до кого ни дотронешься… на самом деле… так на дыбы. — И забубнил, поначалу будто оправдываясь, а затем сорвавшись в озлобление: — Распустились, бомбу в конверте! Де-мокра-а-ати-яяя! Работать надо! Вкалывать, на самом деле, как негры на плантациях! Характер будешь показывать, когда в банке заимеешь несколько штук с семью нулями! Понял? Поехали!
— Ми-иии-ша-ааа! — снова плачущим голосом завелась женщина. — Ну сколько можно? — И к Теплякову: — Юра! Не обращайте на него внимание! Он шутить совсем не умеет. Ну, пожалуйста! Я вас умоляю!
Тепляков видел в верхнем зеркале тяжелое насупленное лицо Мих-Миха и краешек испуганного лица женщины. В нем боролись два желания: уйти сейчас же, порвать сразу с этим хамом, а там будь что будет, и жаль почему-то было проститутку, тоже, видать, хлебнувшую горя по самую маковку. Второе, — даже не желание, а чувство жалости, — пересилило. Он захлопнул дверь, завел еще не остывший двигатель и стронул машину с места.
— Нам, Юра, пожалуйста, на вокзал, — попросила женщина, и в лице ее, и в голосе Тепляков различил привычную униженность.
Возвращались с вокзала. Мих-Мих велел везти его домой. Он сидел сзади, хмуро смотрел прямо перед собой. Иногда по его одутловатому лицу пробегала короткая судорога. Не исключено, что на него так удручающе подействовало расставание с женщиной, хотя Тепляков не заметил в их отношениях ни теплоты, ни взаимного расположения. Казалось, будто его подопечный мучительно ищет, что сказать в продолжение предыдущего разговора, которому мешала эта женщина, и не находит нужных слов.
Возле своего дома Мих-Мих, едва заглох мотор, заговорил таким сварливым тоном, каким говорят иные армейские командиры со своими подчиненными после взбучки, полученной от начальства:
— Ты вот что, Тепляков. Если будешь ерепениться и трепыхаться, выгоню… на самом деле… без выходного пособия. А Рассадову велю забрать у тебя лицензию. Мне нужен человек, достаточно преданный, на самом деле, на которого я могу положиться во всем. Во всем! Слышишь?
— Слышу, — ответил Тепляков.
— И что?
— Мы приехали. Я обязан проводить вас до дверей вашей квартиры.
— Обязан он, — проворчал Мих-Мих и, открыв дверь, полез, сопя, из машины. Утвердившись на асфальте, продолжил: — Ты обязан открывать мне дверь… на самом деле. А ты что? Крутой? Да? Видали мы таких крутых… на самом деле.
— Не сомневаюсь. Давайте расстанемся по-хорошему…
— Ты никак мне грозишь, щенок?
— Ошибаетесь. У меня нет ни малейшего желания ни грозить вам, ни спорить, ни даже разговаривать с вами.
— Во как! Не хочет он. Ха-ха! Ладно, пошли. Разберемся, на самом деле. Как я должен идти — впереди или сзади?
— До двери — впереди. За дверью — сзади, — ответил Тепляков, с трудом сдерживаясь, чтобы на грубость не отвечать грубостью же.
В лифте они стояли в разных углах. Тепляков первым покинул лифт, быстро огляделся: никого. За ним шагнул на площадку Мих-Мих.
— В гости тебя не приглашаю, — произнес он, подходя к двери своей квартиры. И пояснил с презрительной ухмылкой: — Не заслужил.
— А мне и не положено ходить в гости к своему подопечному, господин Укутский, — парировал Тепляков с усмешкой. Затем, решив, что это их последняя встреча, добавил: — Вам, господин Укутский, не мешало бы прочитать контракт, подписанный Лидией Максимовной, тем же Рассадовым и мной. Там все указано: и что я обязан делать, и что не обязан. И даже не имею права. И какие обязательства берет на себя наниматель.
— Мало ли что там написано! Все это формальность. Бумаги пишут для дураков… на самом деле. И для прокуроров. Ты что, дурак?
— А вы, что, умный? Я знаю, чем кончилась служба у вас моего предшественника. Со мной это не пройдет, господин Укутский.
— Ты… ты… на самом деле! Я из тебя блин сделаю, бомбу в конверте! Твой предшественник оказался скотиной… на самом деле. Он пользовался моей добротой и доверием. А ты… Да я тебя… — Мих-Мих недоговорил, набычился, смотрел на Теплякова зверем. Взгляды их столкнулись, и ни один из них в течение долгих секунд не хотел отступать. И все-таки Мих-Мих сдался первым. Он отвел взгляд, как-то сразу потускнел, обмяк. — Ладно, поживем — увидим.
— Нет уж, господин Укутский! — слегка повысил голос Тепляков, пытаясь заглянуть в щелки глаз Мих-Миха. Ему хотелось покончить с этой службой у Мих-Миха миром. К тому же на курсах им вдалбливали в голову, что «тело», которое они взялись охранять, всегда право, потому что жизнь есть жизнь, а в ней случается всякое. И он сбавил тон на примиряющий: — Давайте, Михал Михалыч, закончим этот наш разговор как нормальные мужики, то есть без всяких эксцессов.
— Ты еще меня учить будешь? Щенок! — оборвал его Мих-Мих, и лицо его покрылось красными пятнами.
— Учить я вас не собираюсь. Хотя бы потому, что это бесполезно. А вот объяснить, почему мы с вами не сработаемся, попробую. Если вы не возражаете, разумеется.
Мих-Мих, сделавший шаг к Теплякову остановился, некоторое время изучал его, щуря и без того заплывшие жиром глаза. И неожиданно согласился:
— Что ж, давай объясняй! Только пойдем на лестничную площадку… на самом деле.
Он сам открыл дверь, наполовину забранную армированным стеклом, сквозь которое ничего не видно, и шагнул на узкую застекленную площадку, с которой открывался вид на лесопарк и лежащий неподалеку рабочий поселок из пятиэтажек. Здесь, повернувшись к Теплякову, Мих-Мих встал, раскинув толстые руки, точно собирался схватить ими Теплякова, остановившегося в двух шагах от него.
— Что ж, продолжай, — разрешил Мих-Мих с угрозой в голосе и кривой ухмылкой на узких губах.
— Вот вы сегодня утром велели встречать вас у подъезда, свою даму пошли провожать — меня оставили в машине, — заговорил Тепляков, стараясь ни интонацией, ни взглядом не показывать своего истинного отношения к Мих-Миху. — Все это в нарушение инструкции. Там где-то вас могут шлепнуть, а мне сидеть и ждать, когда вы соизволите вернуться… в виде трупа? Так, что ли? Я не хочу отвечать за ваше… за ваше своеволие, господин Укутский. Инструкции писались умными людьми на основе опыта. А не просто так — тяп-ляп и готово! Да и зачем вам телохранитель?
— Много говоришь, Тепляков! — рыкнул Мих-Мих. — Я любого киллера в бараний рог скручу… на самом деле. Пусть только сунется.
— А ему и соваться не нужно. Достаточно поймать вас в прицел и нажать на спуск.
— Ты, что ли, закроешь меня своим телом? — пробурчал Мих-Мих, презрительно скривив губы.
— От пули не закроешь. А предугадать выстрел вполне возможно, — ответил Тепляков. — Но для этого необходимо взаимное доверие. А откуда оно возьмется, если вы за то время, что мы с вами знакомы, уж какой раз собираетесь размазать меня по стенке?
— И размажу, если встанешь на моей дороге.
— Я нанимался к вам телохранителем не для того, чтобы вставать у вас на дороге.
— А сам… на самом деле, вертел хвостом перед Ковровой, — перебил Теплякова Мих-Мих, все более озлобляясь. — На двух стульях решил сидеть, щенок?
— Какие стулья! Что за чепуха приходит вам в голову, господин Укутский?
— По ресторанам с нею шлялись! В отдельных кабинетах рассиживались. Домой на Дворянскую к ней таскался. Я все про вас знаю… на самом деле! У меня везде свои люди. Решили от меня избавиться?
— Выдумать можно все, что угодно, — с трудом сдерживал себя Тепляков. — У меня нет желания даже опровергать эту чепуху, господин Укутский. Так что можете искать себе нового телохранителя. Я на вас больше работать не стану.
— Получил миллионную страховку, сучонок, премию от Ковровой — и в кусты? — зарычал Мих-Мих, надвигаясь на Теплякова. — Да я тебя, мразь. — и он схватил Теплякова за предплечья, сдавив их пальцами с такой силой, какой от него Тепляков не ожидал. На мгновение он даже опешил, будто попал в железный капкан, зубья которого проникали в мышцы, разрывая их на части. Ему в нос ударило перегаром и луком, ненавистное лицо приблизилось к его лицу, черные зрачки глаз расширились, белки налились кровью, так что Тепляков откинул голову, будто Мих-Мих собирался прилипнуть к его лицу своими губами.
Это неопределенное положение длилось всего лишь несколько мгновений, пока Тепляков соображал, что ему делать, и не почувствовал, что ноги его отрываются от пола: ведь, действительно, может размазать по стенке! Но даже и почувствовав явную опасность, он, привыкший действовать в определенном русле, с трудом перестраиваясь в новых, тем более в неожиданных условиях, лишь уперся обеими руками в широкую грудь Мих-Миха, сопротивляясь давлению его железных пальцев. Даже будучи наслышан о медвежьей силе Укутского, он не мог представить себе ее безграничную мощь. Чувствуя, как затекают руки, сжавшись, Тепляков нанес удар ногой между ног Мих-Миха, но толстые ляжки заслонили самое уязвимое его место.
Мих-Мих зарычал от боли, однако рук не разжал.