С другой стороны, ничего подобного в истории класса еще не случалось, потому что сынки и дочки состоятельных родителей старались особенно не выделяться на фоне несостоятельных, ведя за стенами школы свою особую, закрытую от других жизнь, отголоски которой становились иногда достоянием так называемой общественности. Да и школьная форма, недавно введенная вновь, уравнивала всех, никого не выделяя.
Маша спешила. Сбор назначен в школе, туда подадут специальный автобус — и это тоже интересно и необычно. О подарках Владьке как-то никто поначалу и не заикнулся, но сразу же после уроков была создана инициативная группа, она организовала подписку «кто сколько может», и Маша тут же позвонила маме и попросила у нее хотя бы сто рублей. И мама разрешила взять ей даже не сто, а триста (мало ли что!) из тех десяти тысяч, что Тепляков дал им когда-то на пропитание. Деньги лежали в том же шифоньере, на полочке под постельным бельем, в самом-самом дальнем углу. Маша взяла, но не триста, а двести, потому что от тех денег осталось совсем немного, хотя Тепляков в последнее время обедал или ужинал у них не так часто, но при этом почти всякий раз приносил с собой по целым сумкам всяких фруктов и лакомств.
Ну, кажется, все готово. Маша еще раз оглядела себя в зеркало и решила, что Юре она бы очень понравилась. Особенно с бантом, так украсившим ее наряд, пришпиленным простенькой брошью с зелеными камушками на лиф у левого плеча. Маша положила туфельки в пакет, облачилась в свою шубку и стремительно выскочила из дому. А еще через полчаса автобус уже вез весь класс в ресторан.
Правда, не совсем весь: кое-кто из девчонок и ребят не пришел. Эти кое-кто — всего пять человек — недолюбливали Владьку из-за его папы, из-за их шикарного особняка, из-за Владькиного выпендрежа. Большинство же считало, что Владька тут ни при чем: не он же, в конце-то концов, родил своего отца, не он же будто бы крышевал всяких там жуликов и взяточников. А что Владька любит выпендриваться, так он в классе не один такой, есть и другие, но почему-то другим можно, а Владьке нельзя. Маше такое отношение между одноклассниками казалось несправедливым. Тем более что она ни в какие соперничающие между собой группы не входила, со всеми была улыбчива и уживчива, за что ее тоже любили далеко не все. Особенно девчонки.
А еще Маша знала, что об их отношениях с Тепляковым известно всем, хотя она уверяла, что «этот самый Тепляков» только потому бывает в их семье и часто встречает ее из школы, что воевал с ее братом Сашей на Кавказе и будто бы обещал Саше перед смертью опекать и защищать его сестренок. А еще — он хорошо играет на гитаре и поет.
Маше было неловко и за свою ложь, и за то, что она отделяет себя от Теплякова, но в школе так уж заведено, что все что-то друг от друга скрывают: одни — неизвестно откуда взявшееся богатство, другие, наоборот, свою бедность, третьи — свои любовные похождения, четвертые… короче говоря, почти у каждого есть что скрывать или чего стесняться. Тем более когда тебе семнадцать, а твоему парню — под тридцать. Вот исполнится ей восемнадцать, и тогда она может вести себя так, как хочется. И даже с Тепляковым, который тоже стесняется своего возраста, находясь рядом с ней на людях. А у них в классе, между прочим, многие девчонки, — если не врут, конечно, — уже давно избавились от своей девственности, и — ничего, то есть живут себе и не печалятся. А главное — никто у них не спрашивает, кто их этой своей девственности лишил. И сама Маша не прочь стать женщиной, но Тепляков, вот странный человек! — считает, что поступит нечестно по отношению к ней, если позволит себе переступить некую запретную черту. Или боится, что его могут привлечь. Как будто кто-то узнает, если даже и переступит. Но как бы то ни было, а она Юрку своего любит и ни на кого не променяет. И даже его непреклонная воздержанность ей льстит, а когда они остаются одни, и он ее целует везде-везде, а ей так хочется, чтобы было все-все-все. Но даже тогда, задыхаясь от его поцелуев и объятий, она чувствует эту границу, через которую так хочется перешагнуть, но не разумом, а всем своим существом, каждой его частицей. Зато она знает наверняка, что как только закончит школу, все сразу же станет между ними по-настоящему. Так она решила.
Уже в автобусе собрали деньги (получилось всего четыре тысячи триста пятьдесят рублей) и решили, что, во-первых, покупать подарок поздно; во-вторых, неизвестно, какой подарок устроит Владьку; и, наконец, в-третьих, проще всего отдать эти деньги ему живьем, а он уж пусть сам решит, куда их потратить.
В ресторане все было готово к празднику: столы ломились от всяких яств и лакомств, официанты, все в белом, стояли с белыми же полотенцами на сгибе руки, все молодые и симпатичные, будто волонтеры, отобранные на Олимпийские игры. На небольшой сцене восседал небольшой оркестр, который при появлении гостей грянул туш. И сам папа Владьки, мужчина солидный, с серебристым ежиком на круглой голове, один вид которого, значительный и непреступный, говорит, что перед ними большая шишка, встретил вместе с сыном его одноклассников, поздравил Владьку и сам же сдернул большое белое покрывало с какого-то бесформенного сооружения, и. — вот уж чудо так чудо! — посредине зала явилась как бы из ничего шикарная легковая машина, повязанная длинным полотенцем, на котором сияла в свете многоламповых люстр надпись из больших золотых букв: «Моему любимому сыну в день 18-летия!!!»
Все так и ахнули. Кого-то привела в восторг сама машина, а кого-то в изумление поверг факт ее появления в этом зале, где не было ни одной двери, через которую она могла бы проехать. Как выяснилось потом, «проехала» она через окно.
После такого подарка несчастные четыре тысячи выглядели почти издевкой, и их решили придержать до других восемнадцатилетий, потому что в классе собрался народ, по-разному начавший свое образование: кто в шесть лет, а кто и в восемь.
Отгремел оркестр и аплодисменты, было разлито по бокалам настоящее французское шампанское, Владькин папа произнес речь в том духе, что школьные годы — лучшие годы в жизни каждого человека, что одноклассники должны дружить и помогать друг другу и в своих дальнейших действиях на жизненном поприще не выходить за рамки закона.
Ему дружно похлопали.
Чубаров-старший выпил вместе со всеми бокал шампанского и удалился, сославшись на срочные дела, а Владька влез в свою машину. Он даже хотел ее завести, но она никак не заводилась, и кто-то сказал, что в ней нет аккумулятора.
Покрутившись и пошумев вокруг подарка, вернулись за стол. Пили шампанское и еще какое-то вино, и даже французский коньяк, закуски сменяли друг друга, одни экзотичнее других — вплоть до салата из черепашины с какими-то диковинными овощами и травами. Действительно из черепашины или нет, никто сказать точно не мог, поэтому съели и даже не заметили.
Оркестр играл не переставая. Официанты, сияя улыбками, разносили все новые и новые блюда.
Парни от смеси шампанского с коньяком осоловели. Не отстали от них и кое-кто из девчонок.
Маша отпила из своего бокала лишь чуть-чуть: она не любила шампанское. К тому же в ее семье, особенно после смерти отца и гибели брата, горячительными напитками не пользовались, а бутылка дорогого вина, как-то принесенная Тепляковым, так и стоит нераспечатанной. Разве что мама выпьет рюмку водки по тому или иному случаю, да и то как-нибудь так, чтобы не на глазах у своих дочерей. Правда, от Дашки иногда попахивает, особенно в последнее время, но это скрывается от мамы со всевозможной тщательностью.
В ожидании чего-то еще особенного, пока официанты убирали со столов и устанавливали новые приборы, начались танцы.
Владька, чувствуя себя здесь не только именинником, но и хозяином, вдруг заорал на весь зал:
— Маш! Яловичева! Первый танец за мной! Учти!
Под аплодисменты остальных он потащил Машу поближе к эстраде, где оставалось немного свободного места. Размахивая руками, велел оркестру:
— Танго! Давай танго, мужики!
И едва запиликали скрипки, крепко прижал Машу к себе и повел, наступая на ноги. Он очень старался, но получалось у него, как всегда, грубо. Он и на уроках классического танца, которые давали у них в школе за небольшую плату, танцевал так же неуклюже и грубо. От него несло перегаром, глаза его блуждали, не находя, за что зацепиться, потные руки мяли Маше талию. Она с трудом выдерживала эту пытку, упираясь локтем в его плечо, продолжая, между тем, улыбаться, будто все идет так, как и должно идти. Владька хотел удержать ее и на следующий танец, но Маша вырвалась и убежала в туалет.
В туалете курили Нинка Ухова и Райка Коваль, две подружки — не разлей вода. Нинка — девка плотная, задастая, толстоногая, с широким плоским лицом. Райка — все наоборот. При этом кофточка у нее едва топорщится на плоской груди. Зато у Нинки груди такие большие, что, кажется, вот-вот разорвут ее прозрачную блузку вместе с бюстгальтером и вывалятся наружу. Нинка слывет последней дурой, мечтающей лишь о скором замужестве. Райка, напротив, учится хорошо и вообще считается девчонкой умной, но и злой на язык. Поговаривают, что их союз замешан на чем-то стыдном, при этом Райка в этом союзе верховодит. Маша в это не верит, потому что… ну как это так? — даже представить невозможно, чтобы вместо Юры оказалась какая-то… Нинка или Райка. Тьфу, да и только!
— Чо это Владька сегодня к тебе приклеился? — спросила Райка, выпустив изо рта струю сизого дыма. — Раньше вроде не клеился.
— Перепил, — ответила Маша, брезгливо поведя худенькими плечиками. — От него воняет, как от бочки с тухлыми огурцами.
— Тоже мне — прынцэсса! — хихикнула Нинка. — Воняет ей! Зато у него денег — девать некуда! Я бы — будь на твоем месте — приклеилась бы к нему и не отпускала, пока… хи-хи-хи… не выдоила все до копейки.
— Вот и клейся! Кто тебе не дает?
— Ну чего ты к ней лезешь? — вступилась за Машу Райка.
— Она и так уже приклеена… к крутому мужику.
— Ну и что? Его один раз подстрелили, подстрелят и еще раз, — не сдавалась Нинка. — А Владьку самого охраняют. И тоже крутые мужики.