— Ладно, пошли, — сказала Райка, дернув Нинку за подол короткой синей юбки, едва прикрывающей зад. И уже от двери: — Яловичева, а ты чо, здесь весь вечер сидеть собираешься?
— Я, пожалуй, пойду, домой, — неуверенно произнесла Маша.
— И кто ж тебя отпустит? — опять хихикнула Нинка. — Раз Владька положил на тебя глаз, то это надолго. Спроси у Наташки Фаровой — она расскажет.
И точно: гардероб оказался закрыт, а высокий парень с широкими плечами, скучающим взглядом окинув Машу с ног до головы, посоветовал ей вернуться в зал и продолжить веселье.
И она вернулась. Тотчас же Владька бросил танцевать с Нелькой Сутуловой, самой красивой девчонкой в 11-м «А», и кинулся к Маше, расталкивая танцующих.
— Ты где шастаешь, мадама? — закричал он. — Я ее жду-жду, а она. Пшли танцевать! На седня ты — моя королева. Цени!
— Очень мне надо, — попыталась воспротивиться Маша, продолжая улыбаться, но смущенной и растерянной улыбкой. — Я с пьяными не танцую.
— Это кто пьяный? Владька Чубаров? Ты чо, охренела? Блин! Да я могу выпить… выпить ведро — и ни в одном глазу. Блин! Мы, Чубаровы, сделаны из стали. Соображаешь? Ценить должна, а ты… вые… выпендриваешься. Блин!
Вырваться не удавалось. Да и ребята смотрели на них с отстраненным любопытством, чем, мол, кончится этот поединок, и ни один из них не решался встать на ее защиту. А главный соперник Владьки в их классе Лешка Семибратов, который частенько встревал в конфликты Владьки с другими ребятами и девчатами, куда-то исчез.
И Маша сдалась, надеясь как-нибудь выкрутиться.
Удивительно, но Владька повел себя неожиданно галантно: и уже не прижимал ее к себе, извинялся, когда наступал на ноги, но и не отпускал от себя ни на шаг.
— Владь, ну чего ты ко мне привязался? — пыталась Маша как-то отделаться от своего ухажера. — До этого все Нэлька да Нэлька, а тут бросил девочку посреди танца. Так настоящие мужчины не поступают.
— Да ну ее на хрен! — воскликнул Владька и расхохотался. — Отработанный материал! Соображаешь? Красивая, но дурра дуррой!
— А сам-то ты — шибко умный, что ли?
— Я-то? Я-то — будь здоров! Блин! Думаешь, если у меня одни тройки, так и дурак? Ош-шибаешь-шься! Блин! У нас в роду дур-раков нету! Запомни это, Яловичиха! Вон, про этого, как его?.. Ну, который изобрел это самое… фу ты, черт! — забыл. Так вот, он в школе едва-едва, а через несколько лет стал великим бизнесменом. Миллиардами ворочает! Соображаешь, блин?
— Мне совсем не интересно, кем ты станешь! Не щеплись, дурак!
— Я дурр-рак! Сама ты… А правду говорят, что ты еще целка? Правда или брешут?
Маша рванулась, но Владька держал ее крепко.
— Чо дергаешься-то? Чо, и спросить нельзя? А хочешь, я тебя распечатаю? Как бутылку! Ха-ха-ха! — залился он, запрокидывая голову. — Мне это — раз плюнуть. Блин!
— Хам! Скотина! — вскрикнула Маша и попыталась дать пощечину Владьке, но он успел перехватить ее руку.
Они стояли среди танцующих, некоторые пары тоже остановились, прислушиваясь.
Закончился фокстрот.
Маша снова попыталась вырвать руки из Владькиных липких пальцев.
— Пусти, кретин! Должна же я привести себя в порядок!
— Ты и так в порядке! Блин! — хахакнул Владька, но хватку ослабил. — Смотри, не исчезай! Из туалета вытащу! С толчка сниму! — погрозился он, отпуская ее руки, и опять залился громким хохотом.
В женском туалете было пусто. Лишь отойдя от двери и заглянув за угол, Маша увидела Нинку и Райку, устроившихся на диване в какой-то странной позе. При этом Нинка лежала, задрав одну ногу, и как-то нелепо дрыгала ею, точно отгоняла мух. Не сразу Маша разобрала, что к чему. Райка всем своим лицом была погружена в обнаженные груди своей подруги, зажав между своих тощих ног другую ногу Нинки, а руки ее сновали у Нинки под юбкой. Они настолько были заняты собой, так часто, взахлеб, дышали, что не услыхали, как открылась и закрылась дверь.
Маша так и замерла с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Конечно, она слыхала о так называемых извращенцах, «голубых» и «розовых», но чтобы вот так, да еще в таком месте, куда в любую минуту может войти кто угодно. — нет, такого она не могла себе даже представить. И она тихонько попятилась, затем спиной открыла дверь и тихо же, без стука прикрыла.
А по лесенке уже спускался Владька.
— Во! — закричал он, точно они находились в лесу. — А я за тобой! Пшли! Я тебе чо-то покажу, блин!
— Не надо мне ничего показывать!
— Ты чо, Яловичиха! Мне седня все можно! Я седня родился на свет божий! Мне седня никто… ха-ха-хах! — не имеет права отказывать! Усекла?
И он, схватив Машу за руку, потащил ее наверх.
— Пусти! — отбивалась Маша. — Не хочу я ничего смотреть! А-а! — вскрикнула она от боли.
И тут, едва они вышли в раздевалку, появились Лешка Семибратов и Толька Каретников.
— Владька, чо ты к ней привязался? — спросил с угрозой Лешка. — Тебе, чо, Фаровой мало?
— А вы кто такие, блин! Следите за мной, чо ли? Че суете нос свой в чужие дела? Хотите, чтоб оторвали? По морде захотели?
— От тебя, чо ли?
— А хоть и от меня!
Владька отпустил Машину руку, и она отскочила в сторону. В это же время мимо них быстро проскочили в зал Райка и Нинка, обе красные, будто из бани. Все проводили их изумленными взглядами.
— Ребята! Ребята! — заговорила Маша, раскинув руки. — Пожалуйста, успокойтесь! Очень вас прошу! Лешенька! Толик! Умоляю! В конце концов, я же понимаю, что…
— Иди, Яловичева! Иди! Мы тут сами разберемся! — решительно подтолкнул ее к двери в зал Толька Каретников, в то время как Владька и Лешка почти сблизились, продолжая оскорблять друг друга.
Маша бросилась к двери, влетела в зал, ворвалась в круг танцующих, крикнула:
— Ребята! Там Чубаров с Семибратовым и Коретниковым.
— Ну чего ты орешь? — спросил Денис Кругляков, остановившись со своей партнершей, спросил с такой досадой на губастом и щекастом лице, как будто ничего важнее, чем закончить танец, для него не существует.
Да и другие, притормозив, как-то неодобрительно поглядывали на Машу. И она, не ожидавшая от своих одноклассников подобного равнодушия, крикнула в отчаянии:
— Вы! Вы-ы!.. Как вам не сты-ыдно? Вам только бы… а они там драться собрались! Пьяные! Мы же на праздник пришли, а они — драться! — Глаза ее заблестели еще не пролитой слезой, и она кинулась вон из зала.
Все, кто быстрее, кто не спеша, потянулись в раздевалку.
А там происходило что-то дикое: два рослых парня-охранника держали Лешку и Тольку, заломив назад их руки, а Владька бил их кулаками в лицо.
Маша ахнула и бросилась вперед. Она оттолкнула Владьку и встала, раскинув руки, закрыв собою мальчишек.
— Уйййй-диии! — заревел Владька. — Убь-ююю!
— Сволочи! Гады! Ублюдки! — кричала Маша в лицо охранников. — Ни совести у вас, ни чести! Холопы!
Раздевалка полнилась молчаливыми ребятами и девчонками.
Охранники что-то поняли и толкнули избитых мальчишек в сторону молчаливо стоящего класса. Затем подхватили упирающегося и матерящегося Владьку под руки и поволокли по лестнице на второй этаж.
Лешку и Тольку, с окровавленными лицами, окружили, повели в туалет — умываться.
Открылась раздевалка. Сумрачный пожилой дядька в униформе раздавал одежду и обувь.
— Молодые, а напились, как эти самые… как бомжи, — ворчал он. — На дармовщинку-то. А еще и драться. Иди на улицу и дерись, коли невтерпеж. А тут — культурное заведение. И чему вас в школе только учат? — и сокрушенно качал седой головой.
Маша ехала домой на трамвае. Рядом молча стояли девчонки и мальчишки из ее класса. Не глядя друг на друга, таращились в промерзшие окна. Все случившееся в ресторане разрушило представление Маши об окружающем ее мире до такой степени, что хотелось куда-то бежать, чтобы забыть, забыть и никогда не вспоминать. Но перед ее мысленным взором то возникали Нинка и Райка, копошащиеся на диване, то согнутые фигуры Алешки и Толика с вывернутыми назад руками, то лицо Владьки, тупо ожесточенное, слышались его хриплые выдохи при каждом ударе, и сами удары: чвяк, чвяк, чвяк. — от которых у Маши до сих пор вздрагивает все тело.
Мир рухнул. Привычный мир, со своими маленькими радостями и огорчениями, победами и поражениями, где все было расписано и разложено по полочкам, очерченный невидимыми границами, выходить за которые мало кто стремился, а если кто-то и делал робкий шаг за его приделы, то на таких смотрели с удивлением и недоверием. А иногда, но очень редко, с восхищением. За границами привычного мира текла взрослая жизнь. Она вторгалась в привычный мир незаметно, раздвигая его границы, так что Маше казалось, что ни в ней, ни вокруг нее не меняется ничего. Зато она была уверена, что все сразу же изменится, едва они покинут школу и перешагнут восемнадцатилетний рубеж.
Но именно сегодня мир рухнул, разорвав все границы — и это было так страшно, что не хотелось верить в случившееся. Тем более что все так же куда-то едет трамвай, знакомо на поворотах визжат колеса на промерзших рельсах, проплывают мимо равнодушные уличные фонари, вспыхивают ярко-наглые фары встречных машин, в трамвае сидят и стоят все те же люди, и какой-то парень говорит по мобильнику, как наверняка говорил он и вчера и много дней тому назад: «И когда? Завтра? А где? И куда? Да на фиг мне это нужно? Ты чо, совсем, чо ли? Я лучше…» — и парень смеется веселым раскованным смехом. Господи, неужели он не знает, что мир рухнул и никогда-никогда теперь не станет таким, каким был — светлым, беззаботным и радостным?!.
И Юра не звонит. А ей звонить ему никак нельзя: вдруг он на каком-нибудь заседании, брифинге или ведет машину. Или попал в аварию… Или… или в него опять стреляли. Не хочу! Не хочу! Не хочу!
И Маша, отвернувшись, шмыгнула носом и вытерла мокрые глаза варежкой.
Глава 26
На другой день Теплякова навестил тот же самый молодой следователь, который допрашивал его после покушения. Тыча указательным пальцем в фотографии, сделанные на месте происшествия, он снова и снова с болезненной, как показалось Теплякову настойчивостью требовал от него подробностей отношений с Укутским и его женой, а хронологию самой схватки на лестничной площадке пытался проследить с точностью до секунды.