— Да-да, я вас очень хорошо понимаю, Юра, — поспешила с ответом Татьяна Андреевна. — Очень хорошо понимаю. И если вы… и если ты. Можно я так буду к тебе обращаться?
Тепляков покивал головой, и она тоже покивала, а затем продолжила:
— Так вот, если ты будешь бывать в городе, заходи к нам. Заходи без всяких церемоний. Попросту. Все-таки ты там был с моим сыном. — и улыбнулась ему виноватой улыбкой.
Некоторое время они ели молча. Где-то в глубине квартиры прокуковала кукушка, и Тепляков с тревогой глянул на свои часы: они показывали десять минут четвертого.
Татьяна Андреевна предупредила его вопрос:
— Сосед обещал зайти за тобой минут через пятнадцать — двадцать. А вам ехать-то — всего ничего. Успеете. Ты ешь, Юрочка, ешь! Не волнуйся. Иван Савич человек обязательный.
— Спасибо, Татьяна Андреевна. Я уже наелся. Давно не ел так вкусно, — поблагодарил Тепляков, откладывая вилку.
— Если хочешь, выпей еще, — предложила она. — А то стоит и стоит, а пить некому. Я лишь иногда, как вот сейчас.
— Нет, спасибо. Больше не хочу, — отказался Тепляков, хотя в других условиях он прикончил бы всю бутылку. И глазом бы не моргнул. Но здесь почему-то было стыдно показывать свою распущенность, к которой он уже начинал привыкать, хотя иногда и понимал, что зря губит себя, так ничего и не добившись в этой жизни.
— Ну, коли у нас есть еще немного времени, то, если тебе не трудно, Юрочка, расскажи мне, как у вас там, в Дагестане, все это случилось? — попросила Татьяна Андреевна. — И можно ли было что-то сделать, чтобы избежать… чтобы избежать всего этого? — добавила она. — Я понимаю, что и тебе тяжело вспоминать, да и мне нелегко слушать, но вот в бумаге, которую дали мне в военкомате, написано: «Пал смертью героя». И медаль мне вручили там же, а я по ночам, бывает, все представляю себе и представляю, как он бежит куда-то, а потом вдруг начинает падать. — и Татьяна Андреевна судорожно всхлипнула, но глаза ее остались сухими. — Ты, Юра, не бойся: я уже почти свыклась с гибелью Саши, так что можешь рассказывать, потому что. Вот будут у меня внуки, и будут они спрашивать, как погиб их дядя, а я ничего определенного сказать им не смогу.
И Тепляков, будто увидев воочию все, что тогда произошло, но как бы со стороны, стал рассказывать, приводя даже такие подробности, которые, по здравому рассуждению, рассказывать матери погибшего сына было не обязательно. И даже не нужно.
— Маршрут движения моего взвода был разработан в штабе оперативной группы, — начал Тепляков, постепенно погружаясь в прошлое. — Мы ни на метр не отступили от этого маршрута, ни на минуту не отступили от графика движения. При этом шли при полном радиомолчании. А в результате взвод попал под прицельный огонь и потерял почти половину состава убитыми и ранеными. Нас будто целенаправленно вели в засаду.
Он махнул рукой и полез в карман за сигаретами. Но, достав помятую пачку, тупо посмотрел на нее и снова убрал в карман.
— Да ты кури, Юра! Кури! — воскликнула Татьяна Андреевна. — Мой муж тоже курил, когда очень нервничал.
И Тепляков закурил. Несколько раз жадно втянул в себя дым. Пальцы его дрожали. Затем продолжил, с трудом подбирая слова:
— Мы, когда выходили на задание, ротный мой, капитан Горстков, посоветовал мне разбить взвод на три группы. Первая, как обычно, дозор. В ней всего три человека во главе с младшим сержантом Мережко. Человек он опытный, контрактник. Потом основная группа под моей командой. А за нами, на расстоянии примерно в пятьсот метров, группа из одиннадцати человек под командой помкомвзвода сержанта Кубичкина. Так, на всякий случай. Вышли рано утром, еще было темно. Дорога знакомая. Когда развиднелось, мы уже были на хребте и двигались к ущелью. Вот тогда меня и вызвали по рации. Мол, как вы там, все ли у вас в порядке? Я говорю, что да, пока все тихо. Думал, что нас хотят вернуть. Мало ли что, всякое бывает. А мне говорят: топайте, мол, дальше, не теряйте бдительность. Вот, собственно, и весь разговор. Даже непонятно, зачем понадобился этот вызов. Ну вот, через два часа вышли к ущелью. Сделали остановку. Перекусили, попили воды. Я в бинокль исследовал каждый кустик и каждый камень на той стороне ущелья, но ничего подозрительного не обнаружил. И другие смотрели — то же самое. А у нас задача: перебраться на ту сторону, занять круговую оборону на господствующей высоте и ждать приказа. Предполагалось, что боевики, когда их прижмут, будут отходить в горы по этому ущелью. Да, так вот, хребет этот, по которому мы шли, обрывается круто вниз. Внизу речка. Так себе речушка: с валуна на валун — ног не замочишь. Это если в нормальную погоду. А если дожди или таяние снега, образуется такой мощный поток, что перебраться через него — и думать нечего. Потоки эти и прорыли ущелье. Обвалы там случаются, осыпи образуются. А на этих осыпях ни кустика, ни деревца, — все как на ладони. По осыпи мы и стали спускаться. Впереди головной дозор, мы, немного погодя, вслед за ним. Мне бы подождать замыкающую группу, оставить ее на хребте, проинструктировать. — Тепляков мотнул головой, точно отгоняя надоедливую муху. — Но я оглянулся — они вроде бы близко — метров двести осталось, в случае чего, прикроют — не впервой. В этом и была моя ошибка. Только в этом. Потому что. А-а, что теперь! Назад не вернешь.
Татьяна Андреевна налила в его рюмку водки, в свою плеснула тоже, подвинула поближе к Теплякову салат из свежих огурцов и помидоров. Но Тепляков, сделав пару глубоких затяжек дымом, до рюмки не дотронулся и заговорил, с ожесточением выдавливая из себя безжалостные слова:
— Да, так вот. Стали мы спускаться по осыпи. Дело это не хитрое, но сноровки все-таки требует. Первые идут — вроде ничего. А те, что следом, ступают как бы на потревоженный слой. И слой этот начинает ползти. Приходится расходиться по сторонам, чтобы меньше тревожить осыпь. Тут-то все и началось. С противоположной стороны ударили из РПГ. Из гранатометов, то есть. А когда граната взрывается на осыпи, то каждый камешек становится осколком. А еще пыль. И осыпь начинает ползти еще быстрее. Да так, что не знаешь, в какую сторону кидаться. А с той стороны садят и садят из пулеметов. Ну, мы, кто успел, кого не ранило, рванули к правому краю осыпи. Там выступы скал не так зализаны обвалами, как на левой стороне. Там можно укрыться. Ваш Саша со вторым номером замыкали цепь. Им удалось занять более-менее хорошую позицию и открыть огонь. И все равно — бандиты располагались выше нас метров на сорок-пятьдесят на той стороне. И надежда у нас оставалась только на замыкающую группу. Но им ведь еще надо разобраться, что происходит. Занять позиции. Короче говоря, нам оставалось продержаться хотя бы минут десять.
Тепляков замолчал и впервые за время рассказа посмотрел на Татьяну Андреевну. Она сидела напротив, подперев голову рукой, и с таким напряжением смотрела на него неподвижным взором, что ему стало страшно: показалось, что она или в обмороке или в состоянии ступора.
Но Татьяна Андреевна оторвала голову от ладони, глаза ее ожили, и она произнесла голосом, в котором Тепляков услыхал рвущееся из нее чувство сострадания и жалости:
— Боже мой! Я представляю, как вам было страшно! Милые вы мои.
Но Тепляков движением руки отмел ее сострадание и жалость.
— Понимаете, страха не было. У меня, по крайней мере. Злость — да, злость была. Ну и. — как бы это вам объяснить? — не сдаваться же! Об этом и речи быть не могло. А боевики на той стороне уже и не скрывались. Они перебегали с места на место, выбирали более удобные позиции. Их там и было-то совсем немного. В других условиях. Но горы есть горы. Тут не количество важно, а позиция. А ваш сын хорошо стрелял. Он у нас в роте был лучшим пулеметчиком. И с той стороны весь огонь сосредоточился на нем. За эти две-три минуты мы успели перетащить в укрытие раненых. А потом… потом Саша вдруг перестал стрелять. Я подумал: патроны кончились. А на самом деле. Но об этом я узнал позже. Да и меня как раз в это время зацепило и малость оглушило, так что я даже соображать как следует не мог. И в глазах у меня все плыло, и ноги не держали. Правда, длилось это состояние недолго. К тому же, на наше счастье, — на счастье тех, кто еще был жив, — с хребта открыли огонь ребята из отделения сержанта Кубичкина. Это нас и спасло. А Сашу… Сашу снял снайпер.
И Тепляков, взяв рюмку с водкой, повертел ее в пальцах и опрокинул в рот. Рассказывать больше было не о чем. Все остальное уже не имело никакого значения. Потому что почти половина взвода лежала на осыпи, многих каменный поток унес вниз, и позы их говорили о том, что в помощи они уже не нуждаются. Рассказывать о том, как удалось связаться со штабом, как прилетели «вертушки» и накрыли огнем противоположный хребет, как высадили десант, как подбирали убитых и раненых, — рассказывать об этом не имело смысла матери Сашки Яловичева, для которой все закончилось с последними выстрелами ее сына.
Самое обидное и необъяснимое ожидало Теплякова потом, когда военная прокуратура разбирала случившееся: в штабе наотрез отказались от вызова по рации, но и провокацию со стороны боевиков опровергнуть не смогли. И он, Юрка Тепляков, взорвался. Что он тогда, во время суда над собой, кричал в запальчивости, в чем обвинял командира опергруппы полковника Ворошина, убей — не помнит. Может, ранение и контузия сказались таким образом на его обычной выдержке, но даже при отсутствии таковых, несправедливое обвинение не могло не задеть его самолюбия. Впрочем, все мы задним числом умнее себе кажемся. А тогда, один на один с погонами в два просвета, он не нашел других слов и другого тона в свое оправдание. И военный суд постановил: разжаловать лейтенанта Теплякова в рядовые и уволить из армии.
Слава богу, отец не дожил до позора своего сына. А то хоть в петлю.
В квартиру позвонили.
— Это Иван Савич, — встрепенулась Татьяна Андреевна и пошла открывать.
Послышался хрипловатый мужской голос, и Тепляков вышел в прихожую. Сосед Татьяны Андреевны оказался грузным мужчиной лет пятидесяти, с круглой головой на короткой шее, обметанной жестким коротким волосом, как газон после сенокосилки.