На Теплякова тут же надели наручники и вывели из зала суда.
Глава 29
В приемной изолятора временного содержания Теплякова некоторое время мурыжили расспросами, потом обыскали, вытряхнули из пакета поношенный спортивный костюм, заставили разуться, дали взамен почти новые домашние тапочки, затем дюжий охранник повел его по длинным коридорам мимо железных дверей. Остановились возле одной из них. Охранник велел повернуться лицом к стене.
Проскрежетал ключ, лязгнул засов.
Тепляков, почти уткнувшись лбом в стену, покрашенную салатовой краской, рассматривал бугорки и царапины, в некоторых местах складывающиеся то в человеческий профиль, то в какую-нибудь зверушку.
— Заходи, — велел сопровождающий, отступив в сторону.
Тепляков перешагнул порог, огляделся.
Камера, к его изумлению, оказалась четырехместной — судя по количеству коек. На двух из них сидели двое. А он-то ожидал нечто такое, что показывают по телику: тесная камера, битком набитая арестантами, многоярусные нары, бандиты, с ног до головы покрытые татуировками.
У самой двери сидел щуплый мужичок лет пятидесяти в черной казенной спецодежде с белым номером над карманом. Он сидел согнувшись, засунув руки по локоть между колен, точно искал на полу потерянную монетку. Подстриженный наголо и вымазанный зеленкой, но давно не бритый, с синяком под глазом, он походил на бомжа, пойманного на попытке стащить из магазина бутылку водки.
«Алкаш», — с пренебрежением подумал о мужичке Тепляков, переводя взгляд на другого, тоже сидящего на койке, стоящей у окна.
Этот выглядел лет на тридцать пять. Плотный, с коротко остриженной головой, с несколько выпяченной нижней губой, словно ее хозяин собрался что-то сказать, но не сказал, забыв закрыть рот, он производил странное впечатление своим дорогим костюмом, белой рубахой и черной бабочкой под гладко выбритым подбородком. Руки его с длинными пальцами беспрестанно шевелились, вращая бумажный пакетик, который то исчезал непонятно куда, то появлялся между пальцами.
«Официант», — определил Тепляков.
— Здравствуйте, — произнес он, оглядевшись, на что было потрачено не более двух секунд.
— И тебе не хворать, — тут же откликнулся тот, что у окна, бесцеремонно разглядывая Теплякова. И с усмешкой: — Ну чего встал? Заходи. Гостем будешь. Две койки свободны — выбирай любую.
Мужичок, повернув голову, снизу вверх по-птичьи равнодушно глянул на новенького и снова уткнулся в колени, не произнеся ни слова.
Тепляков выбрал койку у окна. Бросил на синее байковое одеяло свой пакет. Сел. Поерзал: матрас оказался плотным, еще не продавленным, слегка пружинил.
— Что, первый раз на нарах? — спросил «официант».
— Разве это нары?
— Предвариловка, — презрительно хмыкнул «официант». — Недавно построили по европейским стандартам. Нары еще впереди. Если, конечно, адвокаты тебя не выцарапают из лап обвинения. — Спросил: — Звать-то как?
— Юрий, — ответил Тепляков, решив не проявлять никакой инициативы в разговоре, вспомнив наставления бывшего следователя Шарнова, что в предвариловке ему могут «подсунуть своего человечка».
— А меня Эдуардом зовут, — словоохотливо продолжил сосед, продолжая вертеть между пальцами бумажный пакетик. — Можно просто Эдиком. Фамилия — Стручков, кликуха — Циркач. А вот этого дядю (кивок в сторону согнутой фигуры мужичка) кличут Сморчком. Сел по мокрому делу: бабу не поделили. Что касается моего рэномэ — ха-ха! — то оно связано с шулерством. Хотя и официантом пришлось повкалывать, и маркером на бильярде, и массажистом, и много кем еще. Как, шары гонять доводилось? — спросил он, откидываясь к стене и с презрительным любопытством разглядывая Теплякова.
— Доводилось.
— И как?
— Так себе, — пожал Тепляков плечами, стаскивая с себя свитер. Затем снял штаны и, все аккуратно сложив, положил на тумбочку.
— А в картишки? — спросил Эдик, с каждой Тепляковым снятой одежкой, дергая с восхищением головой.
— Разве что в «дурака» — ответил Тепляков, натягивая на себя спортивный костюм.
— Не густо, — посочувствовал Эдик. — Жаль, картишек нет, а то бы перекинулись.
— С меня хватит и того, что умею.
— А за что сидишь?
— За убийство.
— И кого же ты ухайдакал?
— Кошку.
— Ха-ха-ха-ха! — зашелся Эдик раскованным смехом, точно они разговаривали не в камере, а где-нибудь на свободе. Отсмеявшись и вытерев чистым, аккуратно сложенным платком глаза, оставил нижнюю губу оттопыренной, как бы снятой с предохранителя для продолжения разговора. — А ты мне нравишься, парень. Ей-богу! — добавил он с восторгом.
— Спасибо на добром слове. Хотя относительно тебя я этого сказать не могу.
— Ничего, я не гордый. При моей профессии особо ерепениться не приходится. А вот скажи, где ты такие мышцы накачал? Вылитый Шварценеггер!
— В спортзале.
— Очень доходчиво. — И уже вполне серьезно: — Это не тебя по телику несколько раз крутили?
— Я не актер и не политик. Это их крутят. А меня вертят.
— Значит, тебя. Эта кошка не Укутским, случаем, прозывается?
— А тебе какое до этого дело?
— Никакого, кроме любопытства, — ответил Эдик, выставив вперед, будто защищаясь, ладони с длинными пальцами. — Впрочем, в предвариловке, ты прав: откровенничать опасно. Не исключено, что свободная койка ждет «своего человечка». Да и «жучков» здесь, поди, понатыкано — будь здоров! Видишь камеру? — показал он кивком головы в сторону двери. — То-то и оно.
После этих слов Эдик как-то сразу потух, откинулся к стене и закрыл глаза, хотя руки его по-прежнему, не зная покоя, гоняли между пальцами бумажный пакетик.
На ужин принесли макароны по-флотски в алюминиевой миске, кусок черняшки, четыре кусочка рафинада и чай в алюминиевой же кружке.
Тепляков, не успевший пообедать, съел принесенное, не разбирая вкуса. Эдик в макаронах лишь поковырялся ложкой, зато хлеб съел весь, запивая чаем. Мужичок ел не спеша, подбирая каждую крошку, чавкая и время от времени горестно вздыхая.
Едва унесли посуду, как дверь отворилась снова, и на пороге встал высокий бородатый человек в длинном, почти до пят, черном одеянии с широкими рукавами, опоясанный черным же витым шнуром с кистями, в черном же головном уборе. На груди его висел большой бронзовый крест на бронзовой же массивной цепи. Он шагнул в комнату и произнес гудящим басом, осеняя крестом комнату и сидящих на койках людей:
— Во имя отца и сына, и святага духа! Да покаются слезно чада Господа нашего в грехах своих тяжких! Да снизойдет на них прощение отца нашего небеснага. Ибо никто нас не любит так, как любит нас Господь. Он, милосердный, создал нас. Он нас питает. Он нас хранит, как мы храним свои очи. И более того. А мы что же? — вопросил вошедший, вглядываясь в сидящих глубоко посаженными глазами.
Тепляков смотрел на вошедшего с удивлением, не зная, как относиться к нему самому и его словам.
Между тем мужичок вдруг рухнул на колени и, простерев вперед руки, уткнулся лбом в пол.
Эдик спустил на пол босые ноги, глянул вопросительно на Теплякова и, помедлив, тоже опустился на колени, смиренно сложив на них свои беспокойные руки.
Вошедший неподвижным взглядом своих черных глаз смотрел теперь только на Теплякова, словно придавливал его к полу, заставляя последовать за другими. Не дождался и продолжил, твердо выговаривая каждое слово на повышенных тонах, разрывая свою речь, будто ему не хватало воздуха:
— Мы же за таковую к нам милость божию!.. Прогневляем его, милосердного, своими грехами!.. Добра не творим!.. А только грешим да грешим!.. Так что же? Так и оставаться опутанными грехами своими? О, не дай, Господи! Только усердными молитвами о прощении грехов своих, обращенными ко Господу нашему!.. Только покаянными слезами!.. Искренним раскаянием можно заслужить прощение отца нашего небеснага!.. Как заслужили его святой Петр, святой Павел и святая великомученица Варвара. Как и многие дети Господа нашего, обретя от него святость, ибо все мы грешны.
Тепляков подобрал ноги, отвернулся и уставился в зарешеченное окно, расписанное морозными узорами, в то же время чувствуя на себе гневный взгляд человека, которого не знал, как назвать: священник? Поп? Или как-то еще?
— Одним из самых тяжких грехов является гордыня!.. Неверие в Господа!.. Спасителя нашего!.. Претерпевшего страшные муки от врагов своих!.. Вознесенного Отцом своим в чертоги небесные! — гремел в маленьком помещении рокочущий бас, обращенный, как казалось Теплякову, исключительно к нему. — Только исповедание всех грехов своих!.. Пред духовником своим!.. От самых малых грехов до самых больших!.. Позволит получить от Господа прощение.
Человек в черном помолчал и добавил деловитым тоном:
— Для каждого из вас всегда открыты двери исповедальни в нашей часовне. Духовник — сам человек грешный, смеяться над тобой не станет, а рассказать кому, в чем ты ему покаешься. Да он лучше умрет, чем кому обмолвится хотя бы единым словом. Желающие вызывают охранника, говорят: «В исповедальню». И как только дойдет очередь, препровождаются по назначению. — Снова перекрестил присутствующих и добавил торжественно: — Да пребудет с вами слово Божее! Да снизойдет на вас его благословение! Аминь.
Повернулся, открыл дверь и вышел.
Сморчок тяжело поднялся с пола, лег на постель лицом вниз, Эдик принял прежнюю позу, скрестив по-восточному ноги. Пальцы его рук то начинали беспорядочно шевелиться, то замирали, будто оставленные без присмотра своим хозяином.
Некоторое время в палате (камерой назвать помещение у Теплякова язык не поворачивался) держалась настороженная тишина.
— Ну ты, Юрка, даешь! — воскликнул Эдик, тряхнув головой. — Я тоже не шибко-то верую, но крестик ношу, а когда припрет, есть он там или нет, обратиться за помощью больше-то не к кому. Вот я вычитал у одного поэта: «Народу нужен бог, чтоб защищал от произвола власти; а власти — чтоб смирял толпы погибельные страсти». — Спросил: — Как оцениваешь?