— И куда же ты теперь? — спросил Тепляков.
— Не знаю, — вздернула Машенька узкие плечики с беспечной улыбкой, такой знакомой Теплякову и такой родной.
Вошел надзиратель. Спросил:
— Ну, как? Надумали?
— Что? — в один голос откликнулись Тепляков и Машенька.
— Насчет дальнейшего. А то у нас имеется комната. Специально для приезжих, жена там, скажем, или еще кто, на крайний случай, — отчего-то мялся и недоговаривал надзиратель.
— И что? — спросила Машенька, видя, как мучительно морщит свой белый лоб Тепляков.
— Но только, если муж и жена. А ты, деточка, кто ему?
— Невеста, — ответил Тепляков, прижимая к себе тоненькое тело Машеньки.
— Да, — решительно подтвердила Машенька. — Как только его освободят, так мы и поженимся.
— Невеста? Больно молода, — покачал маленькой головой надзиратель.
— Ну и что? — воскликнула Машенька, выступая вперед. — А если мы любим друг друга? Вот вы любили?
— При чем тут я? — уставились на Машеньку сонные глазки, словно оценивая ее, исходя из ее же слов. — Порядок есть порядок. А не как-нибудь. Хотя… Ночевать-то как — вдвоем хотите?
— Вдвоем! — еще более решительно ответила Машенька и только после этого глянула снизу вверх на Теплякова.
— Да, хотелось бы. — не слишком уверенно поддержал ее Тепляков.
— Оно, конечно, можно бы записать вас как мужа и жену… А вдруг комиссия? Или еще что? Кому отвечать? То-то и оно, — продолжал гнуть свою линию надзиратель.
— Вы как-нибудь, — начал Тепляков. — А я, как только получу за квартал, так сразу же и расплачусь.
— Ой, да у меня с собой есть деньги! — воскликнула Машенька, схватила свою сумку и принялась торопливо дергать в ней молнию. Достав деньги, спросила неуверенно: — Десяти тысяч хватит? У меня больше нет.
Надзиратель хмыкнул, глянул вопросительно на Теплякова, но тот лишь переводил взгляд с Машеньки на надзирателя и обратно, не зная, на что решиться: взяток до сих пор ему давать не приходилось.
И надзиратель проворчал:
— Пяти хватит. — И добавил, оправдываясь: — Со старшим поделиться придется: мало ли что.
— Да вы берите, берите! — совала ему в руки деньги Машенька. — У меня обратный билет уже есть. Тут и ехать-то.
Надзиратель, приняв деньги, отсчитал пять тысяч, подумав, добавил еще одну, остальные положил на стол, пояснив:
— И коридорному надо дать, чтоб вам спокойней было. Что я, не понимаю, что ли? Все я понимаю: сам таким был. У самого трое — чуть постарше вас будут. Природу не обманешь.
Тепляков и Машенька уставились на него с недоверием: им казалось, что этот дядя всегда был таким, таким угрюмым, и ничего в его молодости похожего на любовь быть не могло.
— А у нас будет четверо: два мальчика и две девочки, — заявила Машенька и снова глянула вопросительно на Теплякова.
— Я не против и пятерых, — широко улыбнулся он, вспомнив, что когда-то Машенька настаивала на троих.
— Ну, дай вам, как говорится, бог, — тоже улыбнулся надзиратель, перестав быть похожим на Укутского. — Пошли, однако, а то моя смена кончается.
— А как же… — начал было Тепляков.
— В барак-то? А чего ты там не видал? Начальство твое знает, ужин вам принесут. Нынче не старые времена. Строгости имеются — куда ж без них? — но и понятие человеческое, так сказать, тоже соблюдается. Не для всех, само собой, а для тех, кто соответствует.
Комната на втором этаже, куда проводил их надзиратель, оказалась очень похожей на гостиницу: широкая деревянная кровать, туалет, душ с комплектом полотенец, маленькая кухонька с газовой плитой и холодильником, шкаф с посудой.
Машенька тут же принялась хозяйничать. Она достала из рюкзака апельсины, яблоки, виноград; в вакуумной упаковке колбасу и сыр, нарезанные тонкими дольками; булочки, йогурты, сливки, разовые пакетики с чаем, кофе и сахаром. Все это она раскладывала по тарелкам, слыша, как в душевой плещется вода, замирая в ожидании предстоящей ночи. Вдвоем и только вдвоем! Об этом она мечтала, кажется, с самого рождения, и поэтому все делала с медлительной, почти с ритуальной торжественностью, гордо оглядывая комнату, точно сюда должны слететься ангелы, чтобы засвидетельствовать ее, Машенькино, вступление в новую жизнь. Ей было и чуточку страшновато, и чуточку стыдно, но страх этот и стыд были такого рода, во что она стремилась погрузиться, чтобы познать настоящее счастье, которое без этого невозможно. Сделав что-то, она вдруг замирала в изумлении, пытаясь что-то понять и во что-то поверить: вот она, Машенька, вот эта комната, еще час назад ей совсем неизвестная, в душевой плещется вода и фыркает ее Юрочка, — и все это реальность, а не сон, и все это состоялось и продолжает длиться исключительно потому, что она решилась, несмотря ни на что, приехать сюда, приехать за своим счастьем.
Эпилог
Был тихий майский вечер, наполненный медовыми запахами свежей листвы и травы, согретой солнцем сосновой хвои и смолы. Запахи эти особенно густы после недавней грозы и дождя. В прозрачной голубизне неба уплывали на север последние разрозненные облака. Низко, почти над самой травой, с громким щебетанием стремительно проносились стаи ласточек, то взмывая к вершинам деревьев, то падая вниз, радуясь теплу и обилию мошкары, поднявшейся в воздух.
На заводе машин и механизмов для коммунального хозяйства только что закончился рабочий день, из проходной молчаливым потоком валил народ, направляясь к остановке трамвая и автобуса.
Геннадий Артурович Дименский миновал только что проходную. Некоторое время он наблюдал, как народ заполняет только что подошедший трамвай, и решил, что имеет полное право никуда не спешить и вместе с немногими заводчанами пройтись пешком через лесопарк, подышать свежим воздухом и размяться. Он свернул на асфальтированную дорожку и пошагал вдоль длинного железобетонного забора, за которым разместился завод, где он числится научным консультантом при конструкторском бюро. Его обогнал рослый мужчина в легкой куртке. Им навстречу шла молодая женщина, очень похожая на девочку. Она катила перед собою широкую детскую коляску, в каких возят двойняшек, широко и радостно улыбаясь подходившему к ней мужчине. Вот они встретились, мужчина приобнял женщину за плечи, поцеловал ее в губы и оглянулся, проверяя, не слишком ли много народу наблюдает их встречу.
И Геннадий Артурович узнал в мужчине Юру Теплякова, с которым два года назад провел несколько дней в одной больничной палате в качестве подозреваемого в совершении тяжких преступлений. Да, это несомненно был Тепляков. А юная мама, скорее всего, та самая девочка, которой в ту пору еще не исполнилось восемнадцать.
Широкое лицо Геннадия Артуровича тоже расплылось в радостной улыбке, и юная мама, заметив эту улыбку, не понимая, чем она вызвана, с испугом посмотрела на Теплякова.
Тот обернулся — и Дименский заметил в его глазах ожесточенную, почти звериную решительность человека, готового броситься на любого, кто проявит хотя бы малейшую непочтительность к его жене; и как эта ожесточенность не сразу потухла, сменившись изумлением, а затем и радостью встречи с человеком, о существовании которого он, скорее всего, давно позабыл.
Они сошлись и, обнявшись, некоторое время стояли, хлопая друг друга по спине и плечам, повторяя одно и то же:
— А я гляжу — ба-а! — не может быть! Юра Тепляков! — булькал знакомым смехом Дименский от переполнявших его чувств.
— И я тоже гляжу — глазам не верю, вы или не вы, — вторил ему сдержанным смешком Тепляков.
— А вы, батенька мой, повзрослели и, как бы это сказать, заматерели, — радовался Дименский.
— И вы тоже. То есть я хотел сказать… — сбился Тепляков, слегка отстраняясь от Дименского.
— Вы, Юра, хотели сказать, что я постарел и обрюзг, — продолжил булькать бывший профессор.
— Ну да, что-то в этом роде.
— Годы, мой друг, го-оды! Ничего не попишешь. А у вас, я вижу, все устроилось.
— Да-да! — подтвердил Тепляков и, обернувшись к Машеньке, повел рукой: — Это Маша, моя жена. А там (жест в сторону коляски) наши сыновья. Двойняшки. Скоро три месяца.
— Здравствуйте, Машенька! — шагнул к молодой маме Дименский. — Рад познакомиться. — Он принял Машенькину руку, слегка согнулся, поцеловал. — Рад за вас обоих. Очень! Очень рад!
— Спасибо, — смутилась Машенька и глянула на Теплякова.
— А-а! Да! Это… — спохватился Тепляков, — Это Геннадий Артурович Дименский. Профессор. Я тебе о нем рассказывал.
— Ну как же! Я помню! — воскликнула Машенька, одарив Дименского своей очаровательной улыбкой. — Мы с Юрой все пытались разобраться в вашей теории… — и она глянула на мужа, ища поддержки.
— Теория замкнутых пространств! — напомнил Тепляков. И уже к Дименскому: — Вы напечатались?
— Увы, не получилось, мой друг. Разослал статью в разные журналы, и в наши и за рубежом, — увы! — ни ответа, ни привета, — махнул рукой Дименский. — Да и бог с ними! Наши ученые мужи еще не доросли до понимания проблемы, за рубежом не очень-то жалуют русских ученых, выступающих со своими гипотезами. Что ж, как-нибудь проживем на собственные коврижки. А вы, Юра, все-таки хлебнули тюремной баланды?
— Да. Но не столько тюремной, сколько лагерной. И то всего чуть больше полугода. Мои друзья подали апелляцию в Верховный суд — и обвинение с меня сняли. Зато я получил в лагере профессию сварщика и теперь работаю на заводе по этой специальности. Как говорится, не было бы счастья.
— Да-да! И что удивительно — действительно, счастье! Когда человек проходит через такое или нечто подобное, он должен как-то по-особенному любить и ценить жизнь, видеть во всякой мелочи нечто большее, чем эта мелочь кому-то другому может показаться не заслуживающей никакого внимания. И очень хорошо, Юра, что вы наконец нашли себя в этой жизни.
— Я и сам это понимаю, Геннадий Артурович. У меня до этого все время как-то так получалось, что вот-вот, кажется, поднялся по своей лестнице вверх на одну-две ступеньки, дальше будет легче, а оно — раз и… сорвался.