И глаза ее заблестели непролитой слезой.
Боже, как Теплякову вдруг захотелось расцеловать эти глаза, прижать к себе и успокоить это хрупкое девичье тельце. Он обругал себя последними словами за несдержанность, выдавил на своем лице благодарную улыбку и пообещал, что больше подобное с ним никогда не повторится.
Чаепитие с тортом прошло в сосредоточенной тишине. Хозяйки убирали со стола, и Теплякову оставалось лишь оглядываться да пытаться понять, не наступил ли тот момент, когда остается лишь благодарить хозяев за гостеприимство и раскланиваться. Но раскланиваться именно сейчас было как-то не с руки. И когда стол очистился от посуды и на нем появились три вазы с розами, Тепляков, давно заприметивший на стене гитару, спросил:
— А кто у вас на ней играет?
— Девочки, — ответила Татьяна Андреевна с глубоким вздохом. И пояснила: — Обе учились в музыкальной школе, потом. Правда, уж и не упомню, когда хоть одна из них бралась за гитару.
— А потому, что мы не умеем ее настраивать, — тут же оправдалась Дашенька. — Она уже не звенит, а бренчит. Вот.
— Да, мама, — поддержала сестру Машенька. — Я пробовала, но у меня ничего не получилось.
— А камертон у вас имеется? — спросил Тепляков.
— Где-то валяется, — отмахнулась Дашенька, давая понять, что все равно толку от него никакого.
— А можно мне попробовать? — спросил Тепляков.
— А вы умеете? — вопросом на вопрос ответила Дашенька.
— Да как вам сказать? Когда-то тоже посещал музыкальную школу. Мама хотела сделать из меня музыканта. Она в музыкальной школе преподавала игру на фортепьяно. С тех пор прошло много времени, боюсь, что все позабыл, — поскромничал он, хотя, действительно, за минувшие годы брать в руки гитару приходилось очень редко. Но надо было как-то окончательно разрядить обстановку, чтобы оставить по себе хорошее впечатление, и он решился, не зная, как сделать это без гитары.
Сняв ее со стены, провел пальцем по ее запыленному боку, оставив на нем блестящий след.
— Ой! — вскрикнула Машенька и, вскочив, потянула гитару к себе, пояснив с виноватым видом: — Она висит и висит. Давайте я ее вытру. Я быстро! — И тут же убежала.
— Все чем-то заняты, всем недосуг, — вздохнула Татьяна Андреевна. — Вы уж не судите нас слишком строго, Юра.
— Ну что вы, Татьяна Андреевна! Как я могу вас судить? Даже и не слишком строго? Тем более что большего разгильдяя, чем я, трудно отыскать во всей вселенной.
Обстановка, похоже, стала понемногу разряжаться, разве что Дашенька поглядывала на гостя с некоторым недоверием, ожидая от него чего-то такого, тщательно скрываемого, что сразу же разъяснит все в этом на вид довольно привлекательном, но уже явно многое повидавшем человеке.
В дверях появилась Машенька с гитарою на вытянутых руках.
— Вот, — сказала она, приблизившись к Теплякову. При этом смотрела ему в глаза с такой надеждой, словно от его умения оживить гитару зависела жизнь всех присутствующих в этой комнате.
Действительно, струны не звенели, а жалобно дребезжали, но в умелых руках Теплякова сперва зазвенела одна струна, за ней другая, а там уж и все остальные. Он прошелся по струнам перебором, чувствуя, что огрубевшие пальцы слушаются плохо, и, следовательно, попытаться сыграть надо будет что-нибудь попроще. И он, резко вдохнув и выдохнув воздух, как перед прыжком в воду, начал с «Барыни», начал в медленном темпе, слегка притопывая ногой, и постепенно разгоняясь. Пусть не так, как в былые времена, пусть пальцы иногда цепляли соседние струны, между тем это все-таки была самая настоящая «Барыня», с ее неудержимым раздольем и бесшабашностью. Кидая иногда косые взгляды на слушательниц, он видел в основном одну Машеньку, видел ее широко распахнутые глаза, застывшую на губах счастливую улыбку, обнажившую ровную белизну зубов, но более всего она светилась торжеством, будто она и не сомневалась в его удивительном умении, а все остальные сомневались и даже не верили. И вся ее тоненькая фигурка была устремлена куда-то вверх, она дышала музыкой, ее ритмом, и вот еще немного — и пустится в пляс.
Но в пляс так никто и не пустился.
— Еще что-нибудь, — попросила Машенька, молитвенно сложив ладони.
— Да, пожалуйста, Юра, — поддержала дочку Татьяна Андреевна. — У вас так хорошо получается.
— Что же вам еще сыграть? — спросил Тепляков, перебирая струны. Из этого перебора сама по себе стала вылепляться мелодия его самого любимого романса на стихи Дельвига, романса, которого он в детстве не мог понять, но его очень любила мать, и постепенно он вошел в Юркину душу, а стал ей родным после первого и последнего боя. И Тепляков запел, даже не столько запел, сколько начал декламировать под аккомпанемент, не чувствуя своего голоса, который никак не хотел подчиняться его воле, хрипел, сипел и спотыкался на знакомых нотах.
Когда, душа, просилась ты
Погибнуть иль любить,
Когда желанья и мечты
К тебе теснились жить,
Когда еще я не пил слез
Из чаши бытия, —
Зачем тогда в венке из роз
К теням не отбыл я!
Голос его постепенно крепчал, он снова видел горы, шумящую в глубоком ущелье реку, своих солдат, медленно сползающих вниз вместе с осыпью. Но та боль, которую он испытывал в прошлом, уже не рвала ему душу, лишь наполняя ее тихой печалью. Может, и не стоило петь именно этот романс, но коли начал, надо было допеть до конца.
Зачем вы начертались так
На памяти моей?
Единый молодости знак,
Вы, песни прошлых дней!
Я горько горы и леса
И милый взгляд забыл, —
Зачем же ваши голоса
Мне слух мой сохранил?!
И казалось ему всякий раз, когда в нем возникали эти стихи, написанные почти двести лет назад, что они про него, и другими словами выразить свои чувства невозможно.
Не возвратите счастья мне,
Хоть дышит в вас оно!
С ним в промелькнувшей старине
Простился я давно.
Не нарушайте ж, я молю,
Вы сна души моей
И слова страшного «люблю»
Не повторяйте ей!
Замолчав, Тепляков еще какое-то время перебирал струны, потом посмотрел на притихших слушательниц, пробормотал виновато:
— Извините меня: совсем я вас вогнал в тоску.
— Ну что вы, Юра! — тут же откликнулась Машенька. — Ведь это же романс. А романсы — они почти все грустные. Зато очень красивые.
— Да, чего-чего, а красоты и чувства у них не отнять, — согласился Тепляков, откладывая гитару в сторону. И поднялся. — Пора и честь знать, — произнес он. — Да и время уже позднее. Вам отдохнуть надо. Завтра кому на работу, кому в школу. А то будете сидеть за партой и дремать.
— Но вы же к нам еще придете? Правда? — спросила Машенька умоляющим голосом.
— Маша! — вмешалась Татьяна Андреевна. — Тебе же объяснили, что Юра еще не знает, как у него сложится.
— Но я ж не говорю, что завтра! — возмутилась Машенька под усмешливый взгляд своей сестры. — А когда появится возможность. Правда, Юра?
— Правда, Машенька! Правда! — подтвердил он. — Собственно говоря, мне в городе и идти-то, кроме вас, не к кому.
— Но ведь вы вроде бы заканчивали школу в нашем городе, — произнесла Дашенька с таким видом, точно уличила Теплякова во лжи. — Должны же здесь остаться ваши товарищи.
— Действительно, заканчивал. Но лишь девять классов. И те на том берегу. Остальные — в военном колледже. А сегодня на том берегу от былого не осталось ничего: ни военного городка, ни школы, везде одни дачи и дачи. Да и одноклассников еще надо разыскать. А времени на это нет ни минуты.
— Дашка, ну чего ты привязалась! — возмутилась Машенька. — Какое это имеет значение? — И к Теплякову: — Вы, Юра, не обращайте на нее внимание. Она сегодня не в духе.
— Тем более мне пора откланиваться, чтобы не усугублять Дашенькино настроение, — улыбнулся Тепляков, направляясь в прихожую.
Неожиданно Машенька вызвалась его проводить до трамвайной остановки и тут же стала торопливо одеваться.
— Я сегодня совсем не гуляла, — заявила она. — Надо же мне подышать свежим воздухом. Хотя бы полчасика.
— Маша, — укоризненно покачала головой Татьяна Андреевна. — На улице уже темно, к тому же Юра из-за тебя может опоздать.
— Не волнуйтесь, Татьяна Андреевна, — успокоил ее Тепляков. — Время у меня еще есть. Мы с Машенькой погуляем, и я провожу ее до самых ваших дверей.
— Хорошо, только вы не долго, — уступила Татьяна Андреевна, после того, как Тепляков на прощанье поцеловал ей руку. — Маше сегодня еще надо повторить геометрию.
Глава 7
Они вышли на улицу. В свете немногих уличных фонарей кружились снежинки, то падая вниз, то возносясь вверх, к самым лампам, точно это были и не снежинки, а ночные мотыльки, устроившие в конусе света свои замысловатые танцы.
— Хорошо, правда? — тихо спросила Машенька, заглянув снизу вверх в лицо Теплякова.
— Да, давно не было такой хорошей погоды, — подтвердил он. — Похоже, пришла настоящая зима.
— А то все или мокрый снег, или дождь. На улицу выходить не хочется, — пожаловалась она, хотя ее радостная улыбка говорила совсем о другом.
Снег ложился на ледяной панцирь, покрывший тротуары, они шли к трамвайной остановке семенящими шагами, пока Машенька, поскользнувшись и взвизгнув, не уцепилась за рукав куртки Теплякова. Они остановились, и Тепляков, удерживая Машеньку за плечи, пробормотал:
— Извини меня, Машенька, я совсем разучился ходить рядом с девушкой. Как лучше: взять тебя под руку, или ты возьмешь меня?
— Как хотите, Юра. По-моему, это все равно.
— Да? М-м. Может быть. Я как-то не обратил внимания. Тогда разреши мне проявить инициативу.
— Пожалуйста, — ответила она тихо, продолжая смотреть ему в лицо мерцающими в полутьме широко распахнутыми глазами, и эти глаза находились так близко от лица Теплякова, что он вспомнил, как ему хотелось поцеловать их, наполненные сочувствующими слезами.