ть, а я этого не люблю – ушел к себе в камеру. Она перестала плакать, когда опять я вышел”.
У большинства людей взрослых при соприкосновении с этой бездушной жестокой военной атмосферой сильно черствеет сердце и навсегда засыпает ум, можешь себе, Маруня, представить через много лет опустошенную душу этого маленького человека.
У него впереди: арест до суда, суд, по суду – пребывание в дисциплинарной команде музыкантских учеников (детская), по отбывании наказания – отслуживание еще 3 года в полку.
…Ночи мучительныя. Вся постель немногоспящая – свернутый мундир под голову, одел шинель и уснул. Постели не полагается. Жесткие доски натирают бока, плечи, ноги. Уснешь на час, снова просыпаешься и ворочаешься. Тяжело это. Уж какой я нетребовательный к жизненным удобствам, в каких уже положениях не был – все же тяжело на досках спать.
Помню, в учениях пришлось одну ночь на земле спать. Прекрасно всю ночь проспал. Но и это ничего. Теперь день, не страшна ночь.
Сегодня почти доволен. Утром французский яз., днем – экономическая книга. Завтра занятия совсем будут хорошие. Сегодня до обеда совершенно незаметно перешло в после обеда, так как граница состояла из пары ломтиков контрабандного сыра. Караульного попросил, тот в лавку сбегал!
Сумерки, сумерки. 4 часа, кончаю день. Остается пять часов шагать. Заунывно поет сосед мой. В голове держу музыку. Сегодня – Рахманинов. Только бы минутку посмотреть на тебя сейчас, и… руки тихо поцеловать – ничего не вижу, прощай, детонька!
Все в голове вертятся стихи Баратынского. Хорошо помню. Лермонтова помню. Пушкина очень много.
5 ноября 1913
…Закончен опыт тюремного заключения. Я на частной квартире. Ожидаю приказа.
…В полк пригнали массу народу – запасных – тысячи полторы бородатых, рослых мужиков. Сейчас они перед окнами выстроились на обед идти. Медных и алюминиевых баков не хватило. Принесли из бани жестяные черные шайки и налили туда щей.
Вечером прошелся по казарме запасных. Масса народу, спят на соломе, не раздеваясь, храп, изредка со сна крикнет, ругнется. Простой народ. Целый год живу вместе с ним. Так вместе, что часто стираются наши отличия. Они все чувствуют меня равным – значит, нет речи о взаимном непонимании. Тяжелая, неинтересная масса. В большинстве случаев недобрые, неряшливые, любят успех и успевающему все простят, скверные товарищи, не очень умны, иногда безцельно и безпричинно жестоки (хулиганство), все уважают науку за ея выгоду.
Единицы всегда будут. Но я их видел – ах, как мало. Единиц собственно не было, были изредка единичныя поступки. Иногда разглядываю всех – о ком сохраню какие-нибудь воспоминания в моей, уже недалекой, новой жизни. Единиц нет, единичныя поступки забываются скоро – и останется какой-то однообразный, серый фон. Без людей, без душ, без пятен ярких. Серо, безцветно – оберточная бумага.
Даже обидно становится. Где Платон Каратаев? Где люди, давшие материалы для Снегурочки, для Бориса Годунова, люди Кремль строившие, люди разсказывавшие такие увлекательные песни, былины? Где хоть маленький сколок с Микулы Селяниновича, хоть случайно напомнивший Ивана-Царевича? Где Малявинские буйно-страстныя лица?
Неужели только потому, что мы в Оренбургской губ. Правда – губерния убогая, тоскливая. Но неужели где-нибудь в Пензе или Риге иначе. Единственно, что они могут хорошо сделать – пойти на войну и, не разсуждая, тихо умереть. Безропотно – и сколько прикажешь. Грустныя мысли.
ЧЕЛЯБИНСК – КИЕВ
ЯКОВ – РОДИТЕЛЯМ
5 ноября 1913
…И деньги, и письмо – все получил. Но все не выходит нам приказ! Переписка мне тоже сильно надоела – рад, что скоро окончится. Этот год показался в десять лет. Но все не верится. Пока не увижу вас на вокзале – не поверю. Мой год повлиял очень худо – не видел людей, театра, музыки, не мог хорошо заниматься. Получается только одичание… И никогда, верно, не хотелось так учиться, как теперь. И еще знаю, какия мучения ожидают меня, – ведь совершенно отучился учиться. Много времени пройдет, пока втянусь в занятия. Особенно беспокоит меня финансовое право, у меня здесь нет нужных мне книг, но их и в Киеве не просто добыть. Зато я изрядно прочитал по политической экономии. К сожалению, придется сдавать еще раз статистику, что обидно, потому что я сдавал ее еще на втором курсе, но теперь возрос объем и придется сдавать заново…
Да! Если можно – достаньте абонемент на симфоническ. концерты на декабрь. Очень хочется музыки. Теперь мое единственное утешение и развлечение – кинематограф. Часто хожу, а моей любимой книгой теперь сделалось расписание поездов.
ЧЕЛЯБИНСК – МОСКВА
ЯКОВ – МАРИИ
6 ноября 1913
Приказа все нет! План мой такой: как только отпустят, сразу на вокзал, проездом в Москве на день-другой, далее в Киев, сдаю экзамены (часть!), а потом приезжаю к тебе через 2–3 недели надолго. Дома никому не скажу о Москве. Они устали от ожидания. Но я устал еще больше – несколько ночей ты снилась… Ох, детонька, как без жены тяжело… Это у меня временами. Ты ведь и сама знаешь. Целую крепко, родная!
…Ничего, перетерплю. “Претерпевший же до конца – спасется”. Но ведь скоро конец. И какой блестящий конец. Почти что из-под ареста в Богословский переулок переулок на 4-й этаж, под самые небеса – не для райского ли блаженства? Мое прибытие на небеса свершится скоро. И ты будешь моей женой!
КИЕВ – МОСКВА
ЯКОВ – МАРИИ
21 ноября 1913
…Ну, Маруня, могу рассказать кое-что интересное. Развесь пошире свои маленькия уши (мимоходом целую) и вот что. Вчера папа делал очередную послеобеденную прогулку по гостиной. Надвигались сумерки, мама сидела в качалке, на руках у нея шитье. Вхожу я, беру папу об руку и идем рядом.
– Мне с тобой, папа, поговорить нужно.
– Говори.
Начинается большой разговор о тебе, обо мне, о нашем будущем. Между прочим, он сказал: с такой женой совсем не страшна жизнь. Если случится нужда – она отлично перенесет и поможет тебе перенести. Вот! Удивило и обрадовало, что он вовсе не настаивает на жительстве в Киеве. Вот что он сказал еще. К маю ты получишь зачетное свидетельство, к августу кончишь государственные экзамены. Тогда можешь уехать совсем в Москву. У меня есть кой-какия связи там, возможно, достанешь работу. Это тем более может удасться, что весь первый год я охотно могу посылать, сколько понадобится. На первое время роскошничать не нужно, можно даже в одной комнате жить.
…Сейчас спешу, папа назначил к 10 ч. быть у портного. Мы заказываем два костюма (ему и мне) и два пальто.
31 декабря 1913, вечер
Кончается год, мой самый лучший год, радостный, самый определяющий год. 1913 – это ярлык моей всей жизни. Самого себя понял как нужно. И тебя понял, и понял, как мне следует жить. Не могу точно сформулировать словами, но появился какой-то крепкий корень, единая основа.
Я не богоискатель, не борец, не поэт, не ученый. Но буду стараться искренне, правдиво жить, всегда учиться и быть чутким, если подле кто стонет. И еще – буду крепко и навсегда любить свою жену-товарища.
…Скоро двенадцать! Ты в шумном обществе, веселишься? Пусть все боги сговорятся послать сегодня тебе целые коробы радости и груды цветов.
Это ничего, что я один. Когда захлопываешь дверь – нас уже двое, до самого утра двое…
Пойду погулять, веселись, моя Маруся!
МОСКВА – КИЕВ
МАРИЯ – ЯКОВУ
5 января 1914
…Пишу сейчас в глубокой тишине. Все спят. А я очень устала и мне не хочется спать. Все время дневные и вечерние спектакли. Праздники для актера – самое тяжелое время. Да мне ничего. Меня работа не тяготит. Только днем, на выступлении мне больно ушибли ногу. Распухла и болит.
…Хочется здоровья, сил, красоты. Хочется изящных одежд. И чтобы несколько дней быть свободной от студии, от театра. От всех занятий. Думаю, когда приедешь, – скажусь больной дня на три. Вчера была на вечере у Беаты. Сегодня мне по телефону сказали: “Вчера вы были не только интересны, вы были красивы. Глаза искрились, щеки порозовели и т. д.”
…У меня новая шапочка – идет ко мне. Новыя туфли. Одна новая сорочка и новыя черныя “лоны” из трико. Тепло, изящно. По бокам – черныя изящныя застежки из лент. И все это станет старым к твоему приезду! Досадно.
Непременно выезжай тк: или 25, или 27. Я не хочу что б ты 27-го приезжал. Пусть 28-го! Это глупо, ужасно, что я суеверна. Но это тк. Семерка для меня роковое число. Мож б я смогу тебе объяснить эту свою слабость. Что приедешь позже – имеет свою хорошую сторону: 20–22-го я буду вероятно больна… 26–28 буду уже совсем здорова…
Янка! Любым любый, желанный… Януся мой! Готовлюсь к твоему приезду. Невеста в день свадьбы должна быть во всем новом. На мне будет все-все новое. И цветы будут.
Совсем-совсем поглупела. Без друзей, без родительского совета (мать всегда что-то говорит дочери), совсем-совсем одни, только вдвоем, будем венчаться, только нас двое на нашей свадьбе. И страшно, и хорошо, и голова кружится-кружится… И я уже думаю – как ты, совсем как ты… чтобы было много детей, первый мальчик Генрих, как ты говорил, а девочка Эльга, как мне хочется. Тебе нравится? У тебя будет глупая, совсем глупая жена. Тебя это не останавливает?
Глава 27Нора в Америке. Встреча с Витей и Мартой(1987)
Нора с Тенгизом в совместной работе были исключительно удачливы. Порознь тоже иногда хорошо получалось, но когда они работали вместе, воздух вокруг них светился, актеры превосходили свои возможности, музыка звучала ярче, все играло и сияло и всегда везло… Если не считать того, что с начальством не всегда складывались приязненные отношения и, случалось, хорошие спектакли закрывали сразу после премьеры… Так было с Чеховым, так было и с Салтыковым-Щедриным. Публика и критика принимала их работы порой даже восторженно, особенно публика фестивальная, западная. Их приглашали и в Югославию, и в Польшу, однажды Тенгиз даже попал на Эдинбургский театральный фестиваль, правда, без Норы.