[64] или еще кто-нибудь – пытается убить его, и тогда она становится между Бобби и дулом пистолета и принимает пулю. Она хотела умереть за него. И ощутить последний его поцелуй с привкусом собственной крови.
– Были бы здесь телефоны, – вдруг сказала хорошенькая восточная девушка. – В некоторых самолетах они есть. Я бы хотела позвонить… кому-нибудь. Через сколько времени бомбардировщики туда долетят?
– Даже если бы была возможность позвонить из этого самолета, – сказал Бобби, – звонок сейчас вряд ли прошел бы. Первое, что сделали США, – это отключили все средства связи в регионе, причем они могли не ограничиться КНДР. Нельзя допустить, чтобы агенты, внедренные на юг – «кроты», годами легально жившие и работавшие в Южной Корее, – смогли координировать контрудар. А кроме того, сейчас туда звонит каждый, у кого есть родственники на Корейском полуострове. Это было бы все равно что попробовать дозвониться на Манхэттен одиннадцатого сентября, только теперь настала их очередь.
– Их очередь? – переспросил еврей. – Их очередь? Наверное, я пропустил сообщение, в котором говорилось, что за взрыв Всемирного торгового центра ответственна Северная Корея. Я-то считал, что это была «Аль-Каида».
– Северная Корея много лет продавала «Аль-Каиде» оружие и информацию, – сообщил ему Бобби. – Это все взаимосвязано. Северная Корея десятилетиями была экспортером номер один истерии под названием «Разрушить Америку».
Дженни подталкивает Бобби плечом и говорит:
– Или была раньше. Думаю, теперь первенство перешло к движению «Черные жизни важны». – На самом деле она лишь повторяла то, что Бобби говорил друзьям несколько дней назад. Ей это казалось удачным, потому что она знала, как он любит, когда ему пересказывают его собственные сентенции.
– Вау! – восклицает еврей. – Ничего более расистского в жизни не слышал. Если миллионы людей вот-вот умрут, так это потому, что миллионы таких, как вы, вверяют управление страной безграмотным, пышущим ненавистью болванам.
Девушка закрывает глаза и откидывается на спинку кресла.
– Как-как вы отозвались о моей жене? – переспрашивает Бобби, приподняв бровь.
– Бобби, – предостерегает его Дженни. – Все хорошо. Я не обращаю внимания.
– Я не спросил, обращаешь ли ты внимание. Я спросил этого джентльмена, о каких таких людях он тут распространялся.
У еврея щеки покрываются лихорадочными красными пятнами.
– О людях жестоких, самодовольных… и невежественных.
Он отворачивается, дрожа.
Бобби целует жену в висок и расстегивает ремень безопасности.
В течение десяти минут Форстенбош успокаивает пассажиров в салоне эконом-класса, а следующие пять – вытирает пиво с головы Арнольда Фидельмана и помогает ему сменить свитер. Потом предупреждает Фидельмана и Роберта Слейта, что, если еще раз до приземления увидит их покинувшими свои кресла, в аэропорту они оба будут арестованы. Слейт воспринимает это спокойно, застегивает ремень безопасности, кладет руки на колени и безмятежно смотрит вперед. Фидельман, судя по всему, собирается протестовать. Он беспомощно дрожит, сереет лицом и успокаивается только тогда, когда Форстенбош шепчет ему на ухо: как только, мол, самолет сядет, они вместе подадут рапорт и предъявят обвинение этому Слейту в словесном и физическом оскорблении. Фидельман смотрит на него с удивлением и благодарностью: один гей нашел другого в мире, полном Робертов Слейтов.
Старшего стюарда и самого мутит, поэтому он довольно долго остается в туалете, чтобы прийти в себя. В салоне эконом-класса стоит запах рвоты и страха. Дети безутешно плачут. Форстенбош видел двух молящихся женщин.
Он приглаживает волосы, моет руки, делает один за другим несколько глубоких вдохов.
Свою ролевую модель поведения Форстенбош всегда сравнивал с персонажем Энтони Хопкинса из «Остатка дня» – фильма, который он никогда не считал трагедией – скорее, панегириком жизни дисциплинированного служащего. Иногда Форстенбош жалеет, что не родился британцем. Он сразу узнал Веронику д’Арси в бизнес-салоне, но профессионализм предписывает ему не обнаруживать в какой бы то ни было явной форме узнавание знаменитостей.
Приведя себя в порядок, он выходит из туалета и направляется в кабину пилотов сообщить капитану Уотерсу, что им по приземлении потребуется представитель службы безопасности аэропорта. Он задерживается в салоне бизнес-класса, чтобы позаботиться о женщине, которая учащенно дышит. Когда Форстенбош берет ее за руку, ему вспоминается, как он в последний раз держал за руку свою бабушку: она лежала в гробу, и пальцы у нее были такими же холодными и безжизненными. Негодование обуревает его, когда он вспоминает о том, как близко к самолету просвистели бомбардировщики – эти идиотские сосиски. Отсутствие элементарного человеческого уважения раздражает его. Он учит женщину глубоко дышать, заверяет, что скоро они уже будут на земле.
Кабина пилотов наполнена солнечным светом и покоем. Он не удивлен. В работе пилота все строится так, чтобы сделать даже кризисную ситуацию – а у них сейчас именно кризисная ситуация, хоть и такая, какой они никогда не отрабатывали на пилотажных тренажерах, – рутинной процедурой, определяемой ведомостями технического контроля и последовательностью предписываемых действий.
Командир корабля поглядывает на девушку, которая прихватила в самолет коричневую коробку с обедом. Когда ее левый рукав приподнимается, Форстенбош замечает татуировку над запястьем: белый лев. Глядя на нее, он представляет себе ее прошлое: стоянка жилых автоприцепов, брат, подсевший на наркотики, разведенные родители, первое место работы в «Уолмарте», отчаянный побег в армию. Она ему безмерно нравится – как же иначе? Его собственное детство было таким же, только вместо армии он сбежал в Нью-Йорк, чтобы свободно жить геем. В прошлый раз, впуская его в кабину, она старалась скрыть слезы, и от этого у него сжалось сердце: ничто не причиняет ему бо́льших страданий, чем чужие страдания.
– Ну, что происходит? – интересуется Форстенбош.
– Приземление в десять, – отвечает Бронсон.
– Может быть, – уточняет Уотерс. – В воздухе перед нами очередь на посадку, с дюжину самолетов.
– Какие-нибудь сведения с другого конца земли? – желает знать Форстенбош.
Сначала ему никто не отвечает. Потом Уотерс произносит натянутым тревожным голосом:
– Геологическая служба США зарегистрировала на Гуаме сейсмическую активность силой в шесть и три десятых балла по шкале Рихтера.
– Это соответствует двумстам пятидесяти килотоннам, – добавляет Бронсон.
– Боеголовка, – не столько спрашивает, сколько констатирует Форстенбош.
– В Пхеньяне тоже что-то случилось, – говорит Бронсон. – За час до вспышки на Гуаме государственное телевидение переключилось на демонстрацию испытательной таблицы. Есть информация, что целая группа высокопоставленных лиц была убита, один за другим. Так что речь может идти либо о государственном перевороте, либо о том, что мы попытались свалить руководство выборочными убийствами, а им это не очень понравилось.
– Чем мы можем вам помочь, Форстенбош? – спрашивает Уотерс.
– В салоне произошла драка. Один пассажир вылил пиво на голову другому…
– Черт, этого только не хватало, – вырывается у капитана.
– …я их предупредил, но нам может понадобиться представитель полиции Фарго в момент приземления. Думаю, пострадавший собирается выдвинуть обвинения.
– Я сообщу в Фарго, но не обещаю. У меня такое ощущение, что там, в аэропорту, сейчас сумасшедший дом. У службы безопасности дел невпроворот.
– Еще у одной женщины из бизнес-класса паническая атака. Она старается не испугать свою дочку, но у нее трудности с дыханием. Я заставил ее надувать гигиенический пакет. Лучше, чтобы на земле ее встречала «Скорая» с кислородным баллоном.
– Хорошо. Еще что-нибудь?
– Назревает еще с десяток мини-кризисов, но моя команда держит их под контролем. И еще одно. Не хочет ли кто-нибудь из вас в нарушение всех правил стакан пива или вина?
Оба пилота поворачивают к нему головы. Бронсон усмехается.
– Форстенбош, я хочу от вас ребенка, – говорит она. – У нас получился бы очаровательный младенец.
– Я тоже, – подхватывает Уотерс.
– Это означает – да?
Уотерс и Бронсон переглядываются.
– Лучше не надо, – решает Бронсон, и Уотерс согласно кивает.
Потом капитан добавляет:
– Но, как только мы приземлимся, я хочу, чтобы вы нашли «Дос экис»[65] – самое холодное.
– Знаете, что я больше всего люблю в полетах? – говорит Бронсон. – То, что на этой высоте всегда солнечный день. Кажется невозможным, чтобы в такой солнечный день случилось нечто столь ужасное.
Они любуются облачным пейзажем, когда белый пушистый пол под ними пронзается в сотне точек. Сотня столбов белого дыма вздымается вверх вокруг них. Это похоже на волшебный фокус: словно в облаках прятались сжатые стержни, которые в один миг распрямились. Спустя мгновение они ощущают удар громоподобной звуковой волны и последующую турбулентность, самолет взбрыкивает, подскакивает вверх и начинает крениться. Дюжина красных индикаторов лихорадочно мигает на приборной доске, включается пронзительный сигнал тревоги. Форстенбош видит все это в ту самую секунду, когда его отрывает от пола. Он пари́т, как парашют в форме шелкового человека, надутого воздухом, ударяется головой о стенку и падает так тяжело и стремительно, будто в полу кабины вдруг открылся люк и он провалился в небесную бездну под ним.
– Мама! – кричит Дженис. – Мама, посмотри! Что это?
То, что происходит в небе, не так страшно, как то, что творится в салоне. Кто-то пронзительно кричит, сверкающая серебряная игла звука прошивает насквозь голову Дженис. Взрослые стонут так, что это наводит девочку на мысль о привидениях.