– Когда будете делать свое заявление полиции, – говорит он, – надеюсь, вы не опустите ту часть, в которой обозвали мою жену самодовольной и невежественной.
– Бобби, – говорит жена крупного мужчины, глядя на него с обожанием, – не надо.
Эй Ра делает долгий медленный выдох и говорит:
– Никто никаких заявлений в Фарго делать не будет.
– А вот тут вы ошибаетесь, – дрожащим голосом возражает ей Фидельман. Колени у него тоже дрожат.
– Нет, – отвечает Эй Ра, – не ошибаюсь. Я в этом уверена.
– И почему же вы так в этом уверены? – интересуется жена Бобби. У нее блестящие птичьи глазки и быстрые птичьи движения.
– Потому что мы не приземлимся в Фарго. Через несколько минут после запуска ракет наш самолет перестал кружить над аэропортом. Разве вы не заметили? Мы покинули зону ожидания и теперь направляемся на север.
– Откуда вы знаете? – спрашивает маленькая женщина.
– Солнце теперь слева от самолета, стало быть, мы летим на север.
Бобби и его жена смотрят в иллюминатор. Жена хмыкает с интересом и уважением.
– А что находится к северу от Фарго? – спрашивает она. – И почему мы туда летим?
Бобби медленно поднимает руку ко рту, желая сделать вид, что обдумывает ситуацию, но Эй Ра истолковывает этот жест по Фрейду. Он уже знает, почему они не собираются приземляться в Фарго, но не собирается об этом говорить.
Эй Ра достаточно закрыть глаза, чтобы мысленно увидеть, где сейчас должны находиться ракеты, – за пределами земной атмосферы, они уже перевалили высшую точку своей смертоносной траектории и начали падать в колодец гравитации. Быть может, осталось меньше десяти минут до того, как они ударят в другой конец планеты. Эй Ра насчитала по меньшей мере тридцать ракет, в двадцать раз превышающих мощность, достаточную, чтобы стереть с лица земли народ, численность которого меньше, чем численность населения Новой Англии. И те три десятка, которые все они видели, разумеется, лишь часть задействованного арсенала. Такое нападение, конечно же, не может не вызвать пропорционального ответного удара, и, без сомнения, американские МБР уже пересеклись с сотнями ракет, летящих с противоположной стороны. Что-то пошло чудовищно не так, и это было неизбежно, когда фитиль на гирлянде геополитических петард уже подожжен.
Но Эй Ра закрывает глаза не для того, чтобы представить себе удар и контрудар. Вместо этого она возвращается в Чеджу. Бунт карпов в речке. Вечерние ароматы цветочного изобилия и свежескошенной травы. Отец опирается локтями о парапет и озорно улыбается ей.
– Этот тип… – говорит Фидельман, – …этот тип и его проклятая жена. Они называют людей «азиатами», говорят, будто вы – муравьи. Издеваются над людьми, выливая пиво им на голову. Этот тип и его чертова жена ставят безответственных и глупых людей вроде них самих во главе страны, и вот что мы теперь имеем. Ракеты уже в воздухе. – Голос у него срывается от напряжения, и Эй Ра понимает, что он близок к тому, чтобы разрыдаться.
Она еще раз открывает глаза.
– «Этот тип и его проклятая жена» летят в этом самолете вместе с нами. Мы все в одном самолете. – Она переводит взгляд на Бобби и его жену, которые внимательно ее слушают. – По какой бы причине каждый из нас сюда ни попал, теперь мы здесь все вместе. В воздухе. В беде. И изо всех сил стараемся ее избежать. – Она улыбается, и ей кажется, что это улыбается ее отец. – Когда вам в следующий раз захочется облить кого-нибудь пивом, отдайте банку мне. Лучше я ее выпью.
Бобби пялится на нее несколько секунд задумчиво, даже зачарованно, а потом начинает хохотать.
Жена смотрит на Бобби и спрашивает:
– Почему мы летим на север? Ты что, действительно думаешь, что по Фарго могут нанести удар? Ты действительно думаешь, что мы могли там погибнуть? Посреди Соединенных Штатов?
Муж не отвечает ей, поэтому она снова переводит взгляд на Эй Ра.
Эй Ра мысленно взвешивает, будет ли правда проявлением милосердия или бессердечия. Впрочем, ее молчание – уже ответ.
Женщина стискивает зубы, смотрит на мужа, потом говорит:
– Если нам предстоит умереть, я хочу, чтобы ты знал: я счастлива, что буду рядом с тобой, когда это случится. Ты был добр ко мне, Роберт Джереми Слейт.
Тот поворачивается к ней, целует, потом отстраняется и говорит:
– Ты шутишь? Это я не могу поверить, что такая сногсшибательная женщина могла выйти замуж за такого толстяка, как я. Гораздо правдоподобнее вытянуть лотерейный билет на миллион долларов.
Фидельман ошарашенно смотрит на них и отворачивается.
– Мать вашу, – произносит он, – только не надо теперь давить мне на жалость. – Он комкает пропитавшееся пивом полотенце и бросает его в Боба Слейта.
Полотенце попадает тому в висок. Крупный мужчина поворачивается к Фидельману, долго смотрит на него и… хохочет. Добродушно.
Эй Ра закрывает глаза, кладет голову на подголовник.
Отец наблюдает, как она приближается к мосту сквозь шелковый весенний вечер.
Когда она вступает на каменный свод, он протягивает ей руку и ведет в сад, где танцуют гости.
К тому времени, когда Кейт заканчивает бинтовать рану на голове Форстенбоша, тот, распластанный на полу, приходит в себя и начинает стонать. Она засовывает ему очки в нагрудный карман рубашки. Левая линза разбилась во время падения.
– Я никогда в жизни, за все двадцать лет работы в авиации, не терял равновесия, – говорит он. – Я же небесный Фред-мать-его-Астер. Нет. Я – Грейс-мать-ее-Келли. Я могу выполнять работу за всех остальных бортпроводников, двигаясь задом наперед и на каблуках.
– Никогда не видела ни одного фильма с Фредом Астером, – говорит Кейт. – Я всегда была поклонницей Слая Сталлоне.
– Фанаткой, – поправляет Форстенбош.
– До мозга костей, – соглашается Кейт и сжимает ему руку. – Нет-нет, не вставайте. Пока рано.
Кейт легко вскакивает на ноги и проскальзывает в кресло рядом с Уотерсом. Когда запустили ракеты, система индикации вспыхнула символами неопознанных самолетов, загорелось не меньше сотни красных булавочных головок, но теперь не было ничего, кроме тех, которые находились в непосредственной близости. Большинство других оказались позади них, продолжая кружить над Фарго. Пока Кейт возилась с Форстенбошем, капитан Уотерс сменил курс.
– Что происходит? – спрашивает Кейт. Его лицо тревожит ее. Оно восковое, почти бесцветное.
– События развиваются, – отвечает командир. – Президента перевезли в безопасное место. Кабельные каналы сообщают, что Россия запустила ракеты.
– Почему? – восклицает она, словно это имеет какое-то значение.
Он беспомощно пожимает плечами и сначала ничего не отвечает.
– Россия или Китай, или вместе, подняли в воздух истребители, чтобы развернуть наши бомбардировщики, прежде чем они долетят до Кореи. Подводная лодка, базирующаяся на юге Тихоокеанского бассейна, ответила ударом по российскому авианосцу. И пошло, и пошло…
– И? – спрашивает Кейт.
– Никакого Фарго.
– А куда? – Похоже, Кейт не в состоянии произнести больше одного слова зараз. У нее в груди возникает давящее ощущение, ей не хватает воздуха.
– Где-нибудь на севере должно найтись место, где мы сможем приземлиться, подальше от… от того, что надвигается там, позади нас. Должно же быть место, откуда не исходит никакой угрозы. Может быть, Нунавут[66]? В прошлом году один семьсот семьдесят седьмой сел в Икалуите[67]. Посадочная полоса там, на краю света, короткая, маленькая, но технически это возможно, и топлива нам должно хватить.
– Очень глупо было с моей стороны не прихватить зимнее пальто, – говорит Кейт.
– Должно быть, вы новичок на дальних рейсах, – отвечает он. – Никогда не знаешь, куда тебя занесет, так что всегда нужно иметь в чемодане купальный костюм и варежки.
Она действительно новичок на дальних рейсах – лишь полгода назад она прошла аттестацию, позволяющую ей летать на «Боинге-777», – но считает, что намек Уотерса не стоит принимать близко к сердцу. Кейт полагает, что больше ей вообще не придется летать на пассажирских самолетах. Как и Уотерсу. Некуда больше будет летать.
Кейт никогда больше не встретится с матерью, которая живет в Пенсилтаки[68], но это не большая потеря. Ее мать испечется вместе с отчимом Кейт, который когда-то, когда ей было четырнадцать лет, положил руку на застежку ее «вранглеров». Когда Кейт рассказала об этом матери, та ответила: сама, мол, виновата, одеваешься, как шлюха.
Никогда не увидит Кейт и своего единоутробного брата, и вот это ее огорчает. Лиам – очень милый, миролюбивый аутист. Кейт подарила ему на Рождество игрушечного дрона, и его самым любимым занятием на свете стало запускать его, чтобы делать фотографии с воздуха. Ей это увлечение очень понятно. Ее любимые мгновения во время взлета – когда дома́ внизу сжимаются до размеров макетов игрушечной железной дороги, а грузовики – до размеров божьих коровок, мерцающих и взблескивающих, безо всякого трения скользя по автострадам. С набором высоты озера становятся не больше ручного зеркальца в серебряной оправе. А с высоты одной мили весь город делается таким крохотным, что мог бы уместиться на ладони. Ее брат Лиам говорит, что хотел бы стать маленьким, как люди на фотографиях, которые снимает его дрон, потому что, если бы он стал таким маленьким, как они, Кейт могла бы положить его в карман и взять с собой.
Они пролетают над самой северной оконечностью Северной Дакоты, скользя так же, как она когда-то скользила сквозь теплые, как в ванне, воды у берега Фай-Фай-бич и прозрачные ярко-зеленые воды Тихого океана. Какое же это было дивное ощущение – словно в невесомости пари́ть в толще верхнего слоя воды, зная, что под тобой необъятный мир океана. Освободиться от гравитации, думает она, значит ощутить то, что, должно быть, ощущает чистый дух, – избавиться от плоти как таковой.