– Владелец «До-Свидания», я использовал модель, жившую в тяжелом мире, поэтому я подумал, что, вероятно, ее вид должен быть привычным для вас.
– Тебя, что, навечно обязали использовать всю утомительную длину моего «имени»? Почему бы тебе не называть меня просто «Хозяин»? Или, если так нельзя – «До-Свидания»?
– Да, я могу так делать.
– А у тебя какое имя?
– У меня пока нет имени. Вы, вероятно, захотите хорошенько подумать, До-Свидания, прежде чем присвоить его мне, поскольку к нему применимы те же ограничения, о которых я упоминал ранее. Впредь вам всегда придется называть меня только так.
Я крепко сжал губы.
Через час я овладел достаточными навыками для того, чтобы придать неомеху форму гигантского пылевого медведя, шестиногого хищника пустынь. На моей личной печати нанесено изображение пронзенного копьем пылевого медведя, стоящего на задних лапах.
Я стоял в отсеке управления, рядом замерла аватара, как называла саму себя женская фигура. Я не смог удержаться от того, чтобы не глядеть на нее, как на женщину, хотя и знал, что она была выращена из тела неомеха.
Аватара взяла меня за руку и усадила в аналоговое, принимающее форму тела, кресло. Два усика неоматерии тактично прикоснулись к моим вискам слабыми холодными поцелуями. Я дернул головой, но усики остались на мне.
– Осторожней, До-Свидания – вы можете пораниться или отцепить сенсоры. – Голос был спокойным, ласковым.
Я откинулся на спинку стула.
– И что теперь?
– Ведите нас вперед – станьте медведем. Давайте пробежимся.
Я не смогу описать свое состояние, в которое я погрузился тогда. Я был по-прежнему самим собой, по-прежнему был Таладином Повелителем Бондави, но в то же время я был кем-то массивным и могучим, кем-то, кто помчался с Площади на шести ногах, заставляя разбегаться по сторонам всех, кто оказывался у меня на пути.
Я прыжками понесся на север, по длинной, прямой аллее Бульвара Достоинства, через обширные кварталы серых фабрик, затем через район, хаотично застроенный общежитиями для рабочих. Когда я пробегал мимо, тысячи отдыхающих после смены рабочих рядами выстроились на крышах, приветствуя меня. Я не мог видеть отдельных лиц, но знал, что на каждом лице горел огонь завистливого вожделения.
Я с радостью погрузился в ощущения, которыми пылало мое могучее псевдотело. Что из того, что торговка сбежала? У меня была ее машина!
Я проехал через окаймлявшие город зеленые фермы, и оказался на бесплодных землях. Я совершал невероятные прыжки: через расщелины, на отвесные скалы. Я засмеялся и замер, легко балансируя на груде камней охряного цвета, счастливый так, как я никогда не был.
– Бесподобно, – выдохнул я.
– Да. – Голос ее также был наполнен сильными эмоциями. Я вспомнил, что нахожусь внутри новорожденной машины, несмотря на встроенные в нее обширные знания. Впервые она мчалась по пустыне со скоростью ветра. – А сейчас полетаем?
Вопрос почему-то застал меня врасплох, несмотря на то, что я мечтал о неомехе торговки с того момента, как впервые увидел его, совершающего посадку. Как он тогда медленно планировал, трепеща кончиками крыльев, и нащупывая свой путь в колеблющемся воздухе, подогреваемого горячим бетоном Площади.
У нас мир со свирепыми ветрами; наши лучшие воздушные корабли всего лишь аэростаты на тросах, пузатые, неуклюжие штуковины, используемые лишь как наблюдательные посты.
Я поднимался в воздух только один раз, несколько лет назад. Та поездка открыла мое слабое место, правда лишь для меня, хотелось бы надеяться.
Мне понадобились все силы, какие у меня были, чтобы просто стоять неподвижно и внешне спокойно, пока привязная команда ослабляла трос, и мы поднимались в воздух. Мы остановились, как мне сказали, на безопасной высоте, и я с каменным лицом выслушал пояснения капитана. Я не помню ничего из того, что он тогда говорил. Высота показалась мне чудовищной, словно мы висели так далеко над безопасной поверхностью, что никогда уже не вернемся обратно.
Меня начало трясти только тогда, когда я оказался в одиночестве, в своей колеснице.
Я не сразу смог дать ответ своей новой машине.
– Нет, – наконец произнес я. – Я не буду спешить. Пока я не ознакомлюсь досконально с этой твоей способностью.
По лицу аватары скользнула тень недовольства. Я почти уверен, что это была обида.
Я поехал обратно в свой город, заставляя медведя гарцевать, пританцовывать и кувыркаться. Один раз я случайно наткнулся на овраг и со смехом скатился по песчаной насыпи.
Когда мы вновь оказались на Площади, я сдернул с головы усики и поднялся со стула. Уходить мне не хотелось. Я немного постоял у открытого шлюза, гадая, не подстроила ли торговка очередную каверзу. Когда я выйду, не захлопнется ли шлюз, чтобы никогда больше не открываться?
– Оставь шлюз открытым, – попросил я.
– Вы уже подобрали имя для меня? – Что-то в приятном голосе выдавало нетерпение.
В детстве у меня была привязанность к пестрому лироязыку, угрюмому чешуйчатому ящеру, походившим на лысую ласку, как размером, так и характером. Его название произошло не из-за издаваемых им звуков – скудного набора мрачных хрипов, – а от изящного раздвоенного языка, тяжелого от яда, который он носил во рту. У моего лироязыка ядовитый мешок был удален, что возможно и являлось причиной его вечно плохого настроения. Во всяком случае, его нельзя было назвать ласковым, и на самом деле он много раз кусал меня.
Люди у нас редко держат домашних животных. Если же они все-таки заводят их, то давно установившийся обычай определяет, как называть этих бесполезных в других отношениях существ. Домашнее животное традиционно называют в честь какой-то добродетели, которой, к сожалению, не хватает владельцу. Я называл своего лироязыка Терпеливым.
Это было в те годы, когда мои старшие братья истребляли друг друга.
– Терпеливый! Терпеливый, немедленно иди ко мне. Я знаю, что ты где-то здесь, – восклицал я, пытаясь найти его в малознакомых местах, в непонятно чьих владениях.
Однажды он сбежал, и я больше никогда его не видел.
Я вернул свои мысли из тех мрачных лет.
– Я буду звать тебя Терпеливой.
– Как пожелаете.
Не уловив никакого оскорбительного подтекста, я уверенно шагнул из шлюза и спустился по пандусу. Шлюз остался открытым.
Нефрете ждала меня возле пандуса со сверкающими глазами и окаменевшим ртом.
– Кто это был? – Она ткнула рукой в сторону пандуса.
Я был застигнут врасплох и не сделал приветственного касания.
– На борту неомеха никого нет. – Я хотел рассказать ей про аватару, но она не позволила мне говорить.
– Не ври! Я ясно видела призрака-женщину. Хотя бы раз прими от меня совет. Прикажи этой штуке улететь и никогда не возвращаться, и этот призрак пусть улетит вместе с ней.
Она сошла с ума? Я не смог придумать, что ей ответить, поэтому прошел мимо и направился в свои личные апартаменты, куда она не могла последовать. Сначала ее предсказание смерти, теперь это. Моя подруга, кажется, переживала цикл эксцентричных страстей.
Я провел последующие недели в приятных исследованиях. Я галопировал и носился сломя голову и карабкался по кручам и ползал по пустыне, испытав неомех в сотнях формах. Каждый день Терпеливая просила о полете, и каждый раз я ей отказывал.
Нефрете оставалась в своих апартаментах, поэтому я не мог принести ей извинения. По докладам от слуг, я знал, что она вынашивает обиду. Не могу сказать, что я с нетерпением ждал, когда же она разрешится от этого бремени.
Если она принимала у себя других гостей, то мне про это не рассказывали.
Я нарушил первое предостережение торговки в течении этих недель: я велел, чтобы бункер неомеха был всегда полон. Неомех с каждым днем потреблял все меньше и меньше угля, но продолжал расти, пока не стал размерами несколько больше, чем машина торговки. Затем бункер закрылся, подтвердив мою теорию о том, что какой-то встроенный механизм предотвращал опасное разрастание и что предупреждение торговки было сделано злонамеренно, дабы помешать мне воспользоваться всей ценностью моего приобретения.
Я спросил у Терпеливой, нет ли какой-либо опасности для меня из-за ее размера.
– Насколько я знаю – нет, До-Свидания.
– Ты ощущаешь изменения в себе? Между сегодняшним днем и тем днем, когда ты пробудилась?
– Я теперь гораздо умнее, но это для вашей же пользы, поскольку мой интеллект создан для вашего удовольствия и безопасности.
– Зачем тебе нужно так много ума? – задал я вопрос и узнал больше, чем смог понять про то, как работает моя новая машина. Она объяснила, что дергает материю своими полями, как куклу за нитки, заставляя ее танцевать по своему желанию. По ее утверждению, она состояла в основном из разума, и почти весь ее разум был необходим для манипулирования материей на чрезвычайно глубоком уровне. Но была экономия за счет масштаба, и при максимальном размере у нее был значительный резерв интеллекта. Из всего того, что она рассказала, это была самая странная идея: что я нахожусь внутри ее разума, что ее мысли пробегают даже сквозь кресло, в котором я сижу.
– Не хотели бы вы, чтобы я обсудила все это с вашими учеными? – спросила она.
– У нас нет ученых, только инженеры, – ответил я. Я никого до сих пор не впустил внутрь Терпеливой и не собирался этого делать. Терпеливая должна была стать моим личным оружием. Хотя я все еще не собрался с духом, чтобы полетать на ней.
Я сидел на балконе, с которого открывался вид на Площадь. Внизу меня поджидала Терпеливая в образе черной змеи-грабителя; приподняв огромную треугольную голову, она следила за мной, словно греясь в то ли в полуденном свете то ли в лучах моего любящего взгляда.
– Наслаждаешься своим трофеем? – спросила Нефрете. Мы не виделись уже несколько недель.
Махнув на все рукой, я дал ей свое согласие, когда она объявила, что отправится в Молтреадо, где правил ее клан. У меня не было никаких реальных средств остановить ее. Чтобы сделать это, мне пришлось б