– Было бы, не было бы, – что теперь-то говорить об этом, – Жоан посмотрел на дедулин меч. – Не отказался. И не откажусь. Ты не переживай, Микаэло. Батя… батя ведь Монику всему научил, чтобы она была хорошей хозяйкой. Да и ты не безумный, ну голова иной раз набекрень, так ведь такая беда с любым могла случиться. А насчет женитьбы на селянке – так я этим болтунам… – он сжал кулак. – Я им языки в узелки позавязываю, стоит только услышать, кто именно такое ляпает. Потому как если бы сталось так, что мне бы доном пришлось сделаться – я бы на Мартине женился. Другой мне не надо.
Он взял кочергу, поворошил поленья в камине, чтоб огонь разгорелся.
– Служба у меня, Микаэло, сам знаешь какая. Но что в моих силах – я всё для семьи сделаю, в этом даже не сомневайся. Как и Джорхе – он бы тебе сказал то же самое. Так что семейное достояние не пойдет прахом. Бывали у нашего рода и худшие времена.
Микаэло с благодарностью пожал его руку, встал:
– Спасибо, Жоан. Ну, пойду я, спать лягу. Да и ты не засиживайся.
Микаэло ушел. Жоан опять поворошил в камине, чувствуя, что все-таки он тут не один. Медленно повернулся к креслу, в котором не так давно сидел брат, и моргнул. Там в своей излюбленной позе, вытянув ноги к камину и откинувшись на спинку, с мундштуком с дымной палочкой, сидел дедуля Мануэло в мундире старшего паладина. Жоан глянул на свои руки – теперь, похоже, он сделался своего настоящего возраста.
– М-м-м… дедуля, и это… это и было испытание духа?
Старший паладин вынул мундштук изо рта, выпустил колечко дымка:
– В каком-то смысле, Жоан. Что удивляешься? Ты-то уже прошел свое испытание и сделал окончательный выбор – тогда, на планинских болотах. Дева отметила тебя. А теперь это был просто мистический сон, в какой мы иной раз ходим, желая какое-нибудь откровение получить, знание особенное, опыт или что еще в таком же роде. Иногда требуется, со временем сам убедишься.
Жоан жалобно сказал:
– Так я ведь всё забуду, что в этом сне о будущем узнал. В чем тогда смысл?
– Как сказать, – дедуля снова затянулся и опять выпустил дымок. – Знание о будущем – да, забудешь. Нечего человеку знать заранее свою и чужую судьбу, неправильно это. Да и всё измениться может, ты ведь только одну вероятность увидел. Так что оно и к лучшему, что забудешь. А вот чувства, переживания – нет, они-то с тобой останутся. Ну и опыт приобретенный, конечно. Ты думаешь, я тут сейчас просто так сижу, снюсь тебе? Мне Андреа написал, когда у вас будет испытание, так я и решил тоже в мистический сон сходить, с тобой увидеться, заодно поглядеть, как ты справишься. Рад за тебя.
Он метко сбил пепел с палочки в камин:
– А теперь давай, укладывайся вон там, на диванчик, да засыпай уже обычным сном. Для первого раза с тебя достаточно. А я схожу с Андреа еще пообщаюсь. Давно мы с ним не виделись…
И Жоан послушался, переместился на диванчик, подсунул под голову мягкий валик и провалился в обычный крепкий сон с сумбурными сновидениями.
Робертино
По запаху он понял, что за «чай» заварил им всем Кавалли. По крайней мере опознал несколько ингредиентов. Потому и ожидал чего-то подобного. Все-таки сочетание экстрактов трав, проясняющих сознание, с такими, которые вводят в крепкий сон, явно должно служить какой-то особенной цели. К тому же были и ингредиенты, которые он не сумел распознать.
Но все равно, оказавшись в реальности этого сна, Робертино не сразу осознал, что это все-таки сон, пусть и непростой.
Он очутился дома, в Кастель Сальваро, в маленькой гостиной собственных покоев. Здесь всё было так, как он помнил, только добавились обитый черным бархатом диванчик с кучкой пестрых подушек, и еще одно кресло у камина. На спинке этого кресла висела пушистая ажурная шаль – такие вязали в Верхней Кесталье, в городке Азурия, из нежнейшего шейного пушка тамошних белых коз. Робертино подошел к этому креслу, взял шаль за край и поднес к лицу, вдохнув едва уловимый запах лаванды и можжевельника. Заметил свое отражение в зеркале над каминной полкой. Он был одет в кестальский кафтан своих родных гербовых цветов, и возраста был своего, настоящего. А вот прическа – другая, он даже пощупал затылок, чтобы убедиться, что хвоста нет и волосы коротко острижены. По кестальским обычаям это было очень важно – здесь разные прически означали разный статус, и длинные волосы кестальские мужчины могли носить только если они были паладинами, магами и наследными донами. А значит, он почему-то перестал быть паладином… И вдруг Робертино сообразил, что это хоть и сон, но не простой, и здесь всё – каким-то образом настоящее. И что бы он тут ни сделал – оно будет иметь значение для той, другой реальности, в которой он сейчас спит на верхней площадке старой башни.
Он оглянулся. В гостиной никого не было, но все равно чувствовалось чье-то присутствие. Робертино вышел в короткий коридорчик, куда выходили еще четыре двери. За одной из них была маленькая мыльня с сортиром, за тремя другими – жилые комнаты. Он толкнул одну из дверей – за ней оказалось что-то вроде кабинета со шкафами, полными медицинских книг, заваленным бумагами столом и отдельным столиком с большим гномьим микроскопом и парой ящичков с пробирками и предметными стеклами. Он подошел к письменному столу и раскрыл толстую книгу для записей. Его почерком там были записаны наблюдения за ходом беременности и подробное описание родов с последующим наложением швов на разрывы, как внутренние, так и наружные. Последние записи касались уже развития ребенка и восстановления роженицы. Женщина, о которой шла речь, в этих записях называлась «моя донья». Возможно, она фигурировала и под другими именами, но Робертино не стал перечитывать все заметки. Другие бумаги на столе были посвящены исследованию сердечной болезни отца и методам ее лечения, как обычным, так и магическим. Робертино аккуратно сложил бумаги обратно, закрыл книгу и вышел из кабинета. Чувствовал себя странно: он знал – это его кабинет, его записи, судя по датам – за целый год, причем год будущий. Но при этом всё было для него словно внове, как будто он попал в чужое помещение.
Открыл дверь, за которой должна была быть его спальня.
Там и была спальня, только обстановка в ней оказалась другая. Другой ковер на полу, другие занавеси на окнах, и другая кровать – намного больше, чем он помнил. Он подошел, раздвинул балдахин… и замер, охваченный целой бурей эмоций.
На свежих простынях, укрытая до пояса атласным одеялом, лежала в дремоте молодая женщина с кожей цвета топленого молока, с длинными каштановыми косами. Ее глаза были прикрыты, а на пухлых губах застыла безмятежная улыбка. Она лежала на боку, придерживая рукой голенькую смугленькую девочку не старше двух месяцев от роду, которая жадно присосалась к ее небольшой округлой груди.
Робертино сел на край постели, протянул руку – погладить эти нежные плечи дремлющей женщины, коснуться пальцами головки младенца, покрытой легким темным пушком… и застыл.
Прошептал:
– Но разве это возможно?
– Возможно. Ты ведь желаешь этого, Роберто, – с другой стороны кроватного балдахина появилась его мать. – Я-то знаю... Прямо сейчас ты можешь сделать такой выбор – отказаться от обетов, вернуться домой и жениться на той, которую так любишь. Она согласится – ты нравишься ей, а любовь к ней придет сама… Ты сможешь сделаться доном Альбино, стать отцом и прожить счастливую жизнь рядом с теми, кто тебе дорог.
Робертино задумался, глядя на дремлющую Луису. Сердце бешено колотилось, а горло перехватило так, что он не мог вдохнуть. Он чувствовал – и правда, сейчас он может сделать окончательный выбор, без всяких последствий… или все-таки с последствиями?
– Мама… Я ведь посвященный – по вашему обету. Что будет, если я сейчас откажусь от посвящения? Мои дети… должны будут выполнить обещанное вместо меня? Как пришлось мне – вместо вас?
Она молчала, не глядя на него, и Робертино понял – он прав.
– Значит, все-таки должны будут, – с грустью сказал он. Закрыл лицо руками, чувствуя, как подступают к глазам слезы. – Какой тяжкий выбор. Отказаться от своих обетов, но обречь на них кого-то из своих детей. Или не отказываться – и прожить жизнь в служении, не зная любви и радости отцовства… Матушка. Вы сами… я знаю, какой выбор сделали вы – но я не хочу, чтобы кто-то платил за меня. Простите меня за такие слова. Но я не могу. Пусть Луиса найдет свое счастье с другим, и ее дети сами выберут свой путь.
– Прости меня, сынок, – донья Маргарита отвела его руки от лица и поцеловала в лоб. – Прости меня.
– Я не виню вас, мама. Иначе бы меня ведь не было вообще, – Робертино посмотрел в ее темные кольярские глаза. – Я люблю вас и с радостью исполню ваш обет… потому что теперь это и мой обет тоже.
Она кивнула, отступила за балдахин. Робертино снова посмотрел на спящую Луису, тяжело вздохнул, встал с постели и покинул спальню.
Когда он вошел в гостиную, первое, что увидел – собственное отражение в каминном зеркале. Оно отразило молодого паладина в отлично сидящем мундире, с аккуратной паладинской прической и очень грустным синим взглядом. Робертино посмотрел на кресла у камина – их по-прежнему было два, но азурийской шали на спинке одного из них уже не было, зато в этом кресле явно кто-то сидел. Робертино подошел, и совсем не удивился, увидев в нем своего наставника, старшего паладина Андреа Кавалли.
– Было нелегко, а? – спросил Кавалли.
Робертино кивнул, сел в соседнее кресло, уставился на огонь.
– Я так хотел отказаться, – признался он. – Почти было решился.
Кавалли молчал, задумчиво глядя на него.
– Сеньор Андреа… Я ведь правда мог отказаться, да? И это было бы действительно?
– Мог. И было бы действительно. Потому-то мы и проводим это испытание – чтобы все вы могли сделать окончательный выбор.
– А вы сами? Вам… трудно было решиться?
Кавалли пожал плечами:
– Я, как и ты, девственник, Робертино. Знал с детства: Корпус – моя судьба, другой для бастардов плайясольских донов не предусмотрено. Вот и постарался уберечься – ведь если чего-то не знаешь, то утрата этого не так и тяжела. И мне повезло не влюбиться в юности, так что решился я легко. Это потом меня любовь настигла, тогда-то я и пожалел впервые, что стал паладином. Но это хоть случилось, когда мне было уже сорок лет, легче было пережить. Эх… – он махнул рукой. – Такова жизнь, Робертино. Ты молодец, и я рад твоему выбору. А теперь – давай засыпай. Так проще выходить из мистического сна.