. Да и пока что ни Анэсти, ни Маттео не видели на этом кладбище ничего такого уж особенного, чтоб спешить с него убраться.
Тут Карло вышел из транса и радостно ткнул пальцем в сторону развалин часовни:
– Нам туда! Ой… а это и так отсюда видно… – он заметил звездочку телепорта и расстроился.
Маттео хмыкнул, Анэсти только чуть улыбнулся и сказал серьезно:
– Но ведь ты должен был суметь определить по амулету, это часть испытания. А теперь идем. Заодно на могильные огни поближе посмотрим.
Когда они спустились со взгорка, развалины часовни с телепортом пропали из виду, да и пейзаж вокруг стал куда мрачнее. Узкая каменная дорожка шла мимо вросших в землю надгробий, мимо затянутых плющом и ежевикой входов в низенькие склепы, и всё это было таким древним, что даже было странно, как тут вообще могут появляться беспокойники – ведь они уже за это время должны были бы рассыпаться в прах.
– Странное место, – вдруг сказал Маттео. – Движения сил такие, что если бы тут было озеро, в нем бы всё время водовороты крутило. Но пока никаких некротиков не вижу.
Анэсти прислушался к ощущениям и кивнул:
– Я тоже. Но они тут есть.
Наконец они дошли до могил с огоньками. Теперь стало видно, что могилы эти довольно свежие, не больше года.
– Ну, Карло, давай. Помнишь, что и как делать надо? – Анэсти показал на могилы. – Это ведь несложно.
Маттео усмехнулся:
– Нам несложно, а ему – сверхзадача. Я даже удивляюсь, как это он испытание духа прошел… Кстати, Луческу – а ты как прошел? У тебя же в Ингарии девчонка осталась, ты ей постоянно письма страстные пишешь и подарки шлешь. Мог ведь и отказаться от паладинства ради такой-то любви.
Тем временем Карло, повздыхав, подошел к первой могиле и принялся накладывать печать, делая всё медленно, но очень старательно. А Анэсти, искоса глянув на Маттео, сказал сердито:
– Вот смотрю я на тебя, Олаварри, и никак понять не могу. Ты из знатного рода, вроде бы должен был воспитание хорошее получить… Не знаю, как там у кьянталусского дворянства, а в Ингарии среди мещан не принято нос в чужие письма совать.
Маттео высокомерно улыбнулся:
– Среди равных не принято, конечно. Но ведь ты же не будешь ставить рядом кьянталусского графа и какого-то ингарийского мещанина?
Услыхав такое, Анэсти аж побелел, развернулся к Маттео, смерил его очень холодным взглядом голубых глаз и сказал:
– Благодари богов, что мы на задании. Иначе б я тебе точно в твое графское благородное рыло засветил бы своим неблагородным мещанским кулаком. Не за личное оскорбление и даже не за то, что ты совал нос в мои письма, а за то, что ты позоришь паладинский мундир такими высказываниями. Но когда мы с задания вернемся, я точно тебе ввалю как следует. Даже если мне потом придется неделю в карцере сидеть.
Маттео только собрался ответить что-то ядовитое и остроумное, как вдруг заорал Карло, оба тут же развернулись в его сторону и Маттео, который был к нему ближе, выхватил меч, подскочил к могиле и с маху воткнул клинок в намогильную насыпь. Раздался мерзкий визг, и рука беспокойника, схватившая Карло за ногу, разжалась. Анэсти призвал очищение, но не простое, а храмовничье, сработавшее не на площадь, а на двадцать футов во все стороны, в том числе под землю. Визг повторился, земля на могилах осела, уже почти вылезший из могилы беспокойник рассыпался в прах. Карло шлепнулся на задницу, но тут же вскочил.
– И чего было орать, обычный беспокойник. Ты бы еще дольше возился с печатью, – Олаварри счистил сырую землю с клинка и вложил меч в ножны.
– Я делал всё как надо! – возмутился кадет.
Анэсти присел на корточки возле могилы, мистическим зрением разглядывая печать, и вздохнув, быстро поправил ее:
– В общем-то она уже ни к чему, там один пепел. Но для порядку… Карло, посмотри и запомни, потому что в следующий раз может не повезти.
– Не трать время на объяснения, этому барану объяснять бесполезно, – Маттео презрительно посмотрел на Карло. – Идем дальше.
Анэсти встал, подошел к двум другим могилам и проверил печати. Там они были наложены как надо.
– Идем. Но, Олаварри, ты запомни мои слова насчет рыла и кулака. И кстати… за это меня конечно Кавалли запихнет в карцер дней на пять точно, но и тебе от карцера тоже не отвертеться. Потому что когда он меня спросит, за что я тебе ввалил, я ему скажу правду.
Кьянталусец фыркнул:
– Ты ввали сначала. Меня с двенадцати лет учили кулачному бою лучшие мастера Кьянталусы.
– Когда тебя учили кулачному бою лучшие мастера Кьянталусы, я в кузне молотом махал и клещами болванки ворочал. Так что мне достаточно будет врезать тебе один раз, – Анэсти выдернул из покосившейся оградки толстый железный прут и без особо заметных усилий сначала согнул его в петлю, а потом разогнул и переломил пополам, а обломки отбросил в кусты. Олаварри побледнел.
– Но даже если я не смогу тебе ввалить, это ничего не изменит, Кавалли тебя всё равно накажет, как только выяснит, из-за чего была драка. А Филипепи еще и добавит что-нибудь на свой вкус.
От этих слов Маттео побледнел еще сильнее. Валерио Филипепи, несмотря на в общем-то мягкий характер, был человеком очень принципиальным и на наказания изобретательным.
– Слушайте, может, потом уже будете разбираться с этим всем, а? Нам ведь поскорее до телепорта дойти надо, – подал голос Карло. Паладины повернулись к нему, удивленные тем, что он рискнул вмешаться в их спор.
– А ты помалкивай, – Анэсти разозлился. – И думай над тем, где и как ты ошибку сделал, когда печати налагал.
Карло насупился, но смолчал.
Дальше они все шли молча. Прошли один виток дороги, и пока что ничего интересного не попалось, кроме одного несчастного скелета, рискнувшего выскочить на них из полуразрушенного склепа. Паладины предоставили Карло с ним разбираться. Кадет справился быстро, и похоже, даже не успел осмыслить, что и как он делал, само получилось. Поняв, что на сей раз не сплоховал, он аж засветился от удовольствия.
Повернув на второй виток кладбищенской дорожки, который шел в низине, поросшей чахлыми елками, Анэсти спросил:
– Олаварри, ты что, ингарийский знаешь?
– Вот еще, к чему мне голову такой ерундой забивать? – высокомерно отмахнулся Маттео.
Анэсти опять начал злиться, но все-таки сдержался и продолжил расспросы:
– А как же ты тогда мои письма читал? Я их ведь на родном языке пишу.
– Адрес на конверте ты же на фартальском написал, а то как бы ты из Фартальезы его отправил, – вдруг вместо Маттео сказал Карло. – Вот он и прочитал. А остальное угадал… Мы же почти все каким-нибудь девушкам такие письма пишем и подарки шлем… – Карло вздохнул.
– Какой умный кадет, – с непередаваемо едкой иронией восхитился Маттео. – Поумнее даже, чем младший паладин Анэсти Луческу. Не знаю, Луческу, чему там вас Манзони учит, а наш наставник чуть ли не с первого дня нас на такие мелочи натаскивает.
Чувствуя, что еще немного, и он все-таки попытается набить морду Маттео, Анэсти предпочел на это промолчать. Призвал четыре огонька и отправил их прощупывать дорогу впереди и проверять заросли ельника по сторонам. И как выяснилось спустя несколько минут – очень правильно сделал.
Едва они дошли до поворота, где ельник был особенно густым, а вдоль дорожки в лунном свете поблескивала вода, как справа и слева зашатались два высоких древних надгробия, затем плиты на них разошлись, и над могилами восстали две длинных, тощих мумии в лохмотьях и с посохами. В глазницах мумий светились мертвенно-зеленоватые огоньки, а мистическим зрением паладины увидели, как стекается к ним туманная мана.
– Траханный конь, это же личи! – изумился Анэсти. – Гребанные личи!!!
Маттео выругался по-кьянталусски и выхватил меч. Позади пискнул Карло:
– Ой мама!!!
Анэсти, несмотря на изумление, быстренько потянул ману, сколько смог, и рассыпал ее густой сетью огоньков. А потом призвал на себя святую броню и крикнул:
– Карло, быстро назад, доставай четки и молись!
Рядом Маттео тоже призвал на себя святую броню. С сетью огоньков экспериментировать не стал – это было особенное храмовничье умение, ему, конечно, учили всех, но не у всех оно получалось хорошо, и Маттео просто решил не тратить силы. Вместо этого он набрал маны и выпустил ее по личам пламенными стрелами, сразу двумя.
Стрелы пропали впустую: оба лича успели скастовать мерцающие зеленоватые щиты, и белое пламя расплескалось по ним, а ману высшие личи всосали в себя, и тут же потратили на могучее и сложное некромантское заклинание. Оно разошлось в стороны довольно далеко, и непонятно было, какой именно результат должно было дать. Анэсти это обеспокоило, но времени рассуждать не было совсем, и он просто пошел на лича в атаку, левой рукой держа щит веры, а правой – полыхающий белым меч. Маттео сделал то же самое – деваться все равно было некуда.
Сеть огоньков Анэсти стянулась к личам, разделилась надвое и опутала обоих. Белые огоньки вились вокруг мумий, словно пчелиный рой, и жалили их, будто те же пчелы, не давая кастовать ничего сложнее обычных боевых заклинаний вроде стрел или силовых ударов.
– Я сеть долго держать не смогу! – Анэсти рубанул мечом по ногам лича, отпрыгнул, уворачиваясь от сверкающего зеленым посоха. – Лупи что есть духу!
Маттео послушался и замахал мечом как заведенный, пытаясь пробить защиту лича – тот оказался очень умелым бойцом и ловко парировал все выпады посохом. Правда, сам атаковать тоже не успевал, и Маттео все-таки сумел особенно сильным ударом переломить колдовской посох лича, а после того тут же рубанул по ногам. Ничем не защищенные кости мумии хрустнули, нога подломилась. Маттео отпрыгнул и еле увернулся от заклинания. Рядом Анэсти бешено размахивал своим тяжелым мечом, рубя лича, и небезуспешно: у того уже не было правой руки, посоха, части левой ноги и половины ребер. Огоньки, жалящие личей, уже начали гаснуть – видимо, Анэсти, как и предупреждал, устал и не мог поддерживать их так много.