Фомин дернулся было по направлению к экспедитору, но внезапно рядом появился Крон и прошептал ему на ухо:
– Только что позвонили. На трассе нашли два трупа, предположительно из команды сопровождения.
У Фомина в голове моментально сложилась картинка последующих событий. Времени для раздумий не было. Он быстрым шагом подошел к фальшивому экспедитору.
– Чего тебе понадобилось в кузове?
– Твое дело грузить, а не командовать, – моментально отреагировал бандит.
Фомин толкнул его в плечо, провоцируя на активность, и она немедленно последовала. Экспедитор выхватил нож, но не на того нарвался. Фомин перехватил его запястье, предполагая ткнуть бандита мордой в пол и надеть наручники, но не успел – противник ударил его головой в переносицу. Фомин отклонился, удар пришелся вскользь, а потом… а потом заработали рефлексы опытного рукопашника. Нож в руке бандита воткнулся ему в солнечное сплетение и дополнительно провернулся внутри раны. Стопроцентный труп. Фомин опомнился, оттолкнул обмякшего противника и заорал во всю глотку.
– Вяжите шофера!
Тот как раз направлялся в сторону полуоткрытых ворот. Его скрутили быстро и без проблем – повалили на землю, сковали наручниками и пару раз врезали ногами по ребрам. Так, для профилактики. Операция закончилась, но не совсем удачно. Теракт был предотвращен, но…
Фомин с тоской посмотрел на труп фальшивого экспедитора.
«А надо было взять живым…» – подумал он, предвосхищая нагоняй, который он получит от Комова. Неминуемо получит.
Подошел Крон и вопросительно посмотрел на Фомина.
– Разберись, почему этот тип… – он ткнул пальцем в сторону трупа, – так стремился проникнуть в кузов, – сказал Фомин. – Что-то там нестандартное.
Крон понимающе кивнул. Через несколько минут он подошел с взрывателем в руках и обмотанным вокруг него бикфордовым шнуром.
– Взрыв произошел бы через три минуты после поджога шнура.
– М-да… – задумчиво произнес Фомин. – Всё они правильно рассчитали. Сами бы убежали и где-нибудь укрылись, а потом, после взрыва, ищи их, свищи. А грузом за это время контролеры не успели бы заняться.
Подошел Комов и воззрился сначала на труп, а потом на Фомина.
– Твоя работа?
– Моя, – признался Фомин, опустив глаза долу.
– Расслабился ты в последнее время, – спокойным голосом проговорил Комов. – Надо тебя на серьезные соревнования послать по рукопашному бою. Чтобы взбодрить. Все, сворачиваемся. Тут милиционеры подъехали. Они без нас разберутся.
В тот же день Комов собрал свое подразделение, и начался разбор полетов. Больше всего досталось Фомину. Он не оправдывался и молчал, полностью признавая свою вину.
– Надо допросить водителя, – предложил один из сотрудников. – Может быть, он что-нибудь полезное скажет.
– Это вряд ли, – отмахнулся Комов. – Пешка, нанятая для одной поездки. А второй, может быть, что-нибудь и сказал бы, но клиент еси на небеси. – Он выразительно взглянул на Фомина. Тот неожиданно встрепенулся.
– Мы про крота забыли – там ведь где-то крот угнездился; вернее, судя по записи, кротиха. Она точно Табака нам выдаст, ее только надо установить.
– Логично, – согласился Комов. – Согласую с Волошиным, и займемся. Навскидку, сведениями о времени поступления грузов могут владеть начальники, работники отдела снабжения и складские. Установим работающих там женщин и каждому выдадим по экземпляру вероятного крота. Не марьяжничать, работать жестко, брать сразу за жабры, типа «Что же ты, сучка, Родину продаешь».
А дальше по обычной схеме.
Геля
Ангелина Шнайдер, для своих Геля, не понимала, почему, несмотря на победные реляции, Красная армия потерпела поражение на Белостокском выступе. И кто в этом виноват, она тоже не понимала, потому что после окружения ее части, где она работала переводчиком, сведения можно было почерпнуть, разве что выслушивая противоречивые мнения сослуживцев. А потом ей вообще стало не до этого. После сдачи в плен. Лично она в плен не сдавалась – сдал воинскую часть кто-то из командиров с объяснением «иначе перебьют». Не все с этим согласились: многие целыми взводами и ротами уходили в леса или шли на прорыв к своим. Но не все, далеко не все.
А Гелю вместе со всеми штабными пленили. Женщина двадцати пяти лет, весьма соблазнительной наружности, она сразу же привлекла внимание немецких солдат с нагрудными орлами на кителях. Трое из них во главе с ефрейтором затащили ее в ближайший сарай, разложили на куче ящиков и, сорвав с нее форму и нижнее белье, намеревались предаться любовным забавам. Участь ее была бы плачевна, но вмешался его величество случай: в сарай заглянул некий гауптман и разогнал насильников.
– Was für ein süßes Mädchen [9], – сказал он, плотоядно разглядывая голую женщину.
– Спасибо, что выручили, герр гауптман – сказала Геля по-немецки, пытаясь прикрыть интимные места.
– О, Mädchen понимает немецкий. Благодарить следует не словами, а делами. Ты только не сопротивляйся.
Офицер осклабился до ушей, подошел к ней и начал ласкать оголенные груди. Обделенный на войне женской лаской, он просто сгорал от желания.
– Уж лучше со мной, чем с этими бауэрами. Я с тобой ничего плохого не сделаю, только…
Гауптман быстро сдернул брюки и, не снимая сапог, навалился на нее и ритмично задергал задом. Геля закрыла глаза и расслабилась, не оказывая сопротивления. А что ей еще оставалось?!
Немец закончил начатое, подождал, пока Геля оденется, и самолично отвел ее к остальным пленным, укоризненно посмотрев на группу незадачливых насильников. Геля осознала, что знание немецкого ей может еще пригодиться, очень пригодиться.
А потом ее поместили в еврейское гетто, посчитали за еврейку, хотя отец ее был из немцев Поволжья. В распределительном пункте Геля заговорила по-немецки, но утомленный фельдфебель посчитал, что женщина говорит на идише, смачно выругался и отправил ее по назначению. Она ведь назвалась Гелей, а не Ангелиной, а имя Геля носили в том числе еврейские женщины.
Потянулись суровые и однообразные будни в кирпичном бараке с маленькими зарешеченными окнами и уставленном двухэтажными нарами из неотесанных досок. Их кормили, выносили парашу, порой куда-то забирали нескольких женщин, но они не возвращались обратно. Прошел месяц, прошел второй. Приближалась осень, и в бараке становилось холодно по ночам. Им выдали байковые одеяла и принесли две печки-буржуйки.
Геля близко сошлась со своей соседкой по нарам, Галей Шифриной из Гродно. Они рассказывали друг другу про свою жизнь, делились сплетнями и мечтали о лучшем будущем, которого не предвиделось. Галю вскоре увели, и она назад не вернулась. Но у Гели имелись особые мечты, которыми она не делилась со своей подругой. Она ведь наполовину немка, по сути фольксдойче, а вовсе не еврейка, и этим нужно было непременно воспользоваться – представился бы случай. И случай представился.
В барак обычно входили через калитку, врезанную в ворота, а тут ворота открыли нараспашку. Группа офицеров вермахта углубилась на несколько метров в барак и остановилась. Их сопровождал человек в штатском в качестве переводчика. Впереди стоял оберст, полковник.
«Какая-нибудь комиссия для проверки…» – подумали сидельцы.
Офицеры о чем-то поговорили, а потом штатский крикнул по-русски, чтобы слышал весь барак:
– Просьбы, жалобы имеются?
Обычно узники молчали, а тут, к удивлению всех, громко, на весь барак ему ответили по-немецки:
– Ich bin Deutsche, keine Jüdin. Mein Vater ist der Deutsche Günter Schneider. Ich wurde aus Versehen hierher gebracht [10].
Это сказала Геля. Офицеры застыли в недоумении.
«Немку посадили в еврейское гетто? Quatsch! [11]» – подумал полковник. Он прошел вперед и увидел на верхних нарах растрепанную и чумазую девицу, которая и в таком виде выглядела весьма привлекательно. Полковник некоторое время смотрел на нее, потом молча кивнул и вернулся к комиссии.
– Ту, что говорит по-немецки, помыть, приодеть и доставить ко мне в кабинет, – последовала команда.
Выслушав всю подноготную Гели, полковник оценил ее ладную фигуру, симпатичную мордашку, и Геля вместо гетто оказалась в богатых апартаментах в доме какого-то бывшего латвийского дворянина, там, где обосновался полковник. Она ни капельки не сомневалась, зачем ее сюда доставили – оберст сделал ее своей любовницей и оставил жить у себя. Вскоре Геля получила документы, ей присвоили звание ефрейтора вермахта и направили в штаб на должность переводчика. Привычная работа, да только в немецком штабе. Полковник обращался с ней ласково, ни в чем не отказывал, но где-то через полгода у него появилась новая фаворитка, а Гелю переселили в гостиницу, в приличный номер.
«Нормально живу, комфортно, но надолго ли?»
Она ни капельки не верила, что СССР проиграет эту войну. Когда советская армия вступила в город, немецкий штаб разбомбили и полковник погиб, Геля благодарила Бога, что в это время работала на выезде. Она вернулась в гостиницу и глубоко задумалась.
«А куда мне теперь? Никому до меня нет дела – все свои шкуры спасают, бегут как крысы. Здесь меня, скорее всего, расстреляют. В Германию податься? Так ведь и туда русские доберутся».
Мысли стучали в ее голове бешеной шрапнелью. И достучались. Появилось окно возможностей.
Геля сожгла немецкие документы, надела невзрачное платье, повязала голову грязноватой косынкой и ненароком присоединилась к колонне женщин, выходящих из гетто для эвакуации в тыл. Никто и не заметил.
«Вряд ли меня признают. Галя, скорее всего, мертва, да и мало кто остался из тех, прежних».
Бывших заключенных перевезли в Минск и расселили в захудалой гостинице с клопами. Начали устанавливать личности. Геля сказала, что документов у нее нет, и назвалась Галиной Соломоновной Шифриной родом из Гродно. Ей посоветовали вернуться в Гродно, благо этот город уже находится в тылу, и явиться в местную комендатуру для получения паспорта. Она так и сделала. В прифронтовой неразберихе ей поверили. Выправив документы, она уехала в Москву, чтобы окончательно обрубить концы. Кое-какие деньги вместе со справкой ей выдали еще в Минске – на дорогу хватило. Добравшись до столицы и просидев на вокзале трое суток, Геля пообщалась с такими же, как она, и в конце концов по протекции одной из женщин устроилась на военный завод в Подмосковье кладовщицей. Там делали снаряды для артиллерии. Ее поселили в общежитии, и жизнь стала потихоньку налаживаться.