Стрелец, услышав выстрелы, дал водителю команду рвать вперед на полной скорости. Дальнейшее развитие событий и судьба подельников его не интересовали – надо было спасать собственную шкуру.
«Как-нибудь проскочим», – решил он.
И проскочили, но нарвались на транспортный патруль при въезде в Москву. Его он не особо испугался – ящики с тушенкой выкинули по дороге. Машину остановили, предложили покинуть кабину и показать документы.
– Куров Егор Николаевич, – проговорил милиционер, как бы обращаясь сам к себе. – Что везете? – Он переписал данные паспорта в блокнот. Стрельца это не особо насторожило.
«У всех переписывают. Инструкцию такую дали».
– Пока ничего. Только выехали. Должны забрать с промбазы галантерею и женскую одежду, а потом развезти по магазинам, – бодро протараторил Стрелец.
Второй патрульный заглянул в кузов и утвердительно кивнул. Водителю вопросов не задавали, а просто посмотрели документы и переписали данные.
– Счастливого пути, – сказал милиционер, бросив руку к фуражке.
Доехав до ближайшей остановки автобуса, Стрелец, который Куров, отпустил машину и поехал к себе на квартиру.
«Там меня не найдут. Там не может быть никакого Курова. Отсижусь, пока все утихнет, разведаю обстановку и начну новые дела».
Сотрудники редкой цепью двинулись вглубь леса. Комов пустил вперед юркого, как ящерица, Жигова и проводника с собакой. Неожиданно хорошо натасканный пес остановился и рыкнул, задрав морду кверху. На толстой ветке, в нескольких метрах от земли, сидел человек. Жигов моментально сориентировался во вновь возникших обстоятельствах.
– Слезай быстро, а то отстреляю, как глухаря, – проговорил он тихим голосом и каркнул два раза вороной. Комов сразу все понял. Во фронтовой разведке они вместе прослужили два года. Спустившегося бандита заставили обнять ствол в сидячем положении и сцепили запястья наручниками. Теперь никуда не денется.
Собака обнюхала арестованного и уверенно потянула вперед. «Сидеть», – раздался приказ проводника. Подтянулась вся команда. Комов подошел к сидящему в раскоряку бандиту и сунул ему дуло пистолета в рот так, что раскроил верхнюю губу. Для пущей искренности. По подбородку потекла кровь, губы у бандита задрожали.
– Где Стрелец? – последовал вопрос.
Мамонт пнул бедолагу по ребрам.
– Говори, сука! Живым останешься.
– Его с нами нет – он на грузовике уехал, – залепетал бандит.
– Где остальные?
– Вперед ушли.
– Сколько человек?
– Девять.
– Их собака почуяла. Они где-то близко, – сказал проводник.
– Вперед! – скомандовал Комов. – Этого потом заберем.
Бандиту засунули в рот кляп, и команда двинулась дальше, вновь рассредоточившись. Внезапно раздался выстрел и один из сотрудников схватился за грудь. Остальные залегли. В ответ раздалась очередь из ППШ. Впереди мелькнула тень. Жигов, не мудрствуя лукаво, метнул туда гранату, его поддержали трое. Раздалось несколько взрывов и чей-то истошный крик.
«Оцепление услышит и сориентируется. Штурмовать и терять людей глупо. Языка мы взяли, Стрельца с ними нет. При войсковой операции их все равно уничтожат, а может, и в плен кого-нибудь возьмут. Но вряд ли».
– Отбой! – скомандовал Комов. – Раненого на ремни. Языка на поводок. Возвращаемся на базу.
Раненный в грудь сотрудник скончался по дороге. При войсковой операции живым никого не удалось взять, при оказании сопротивления перестреляли всех до единого. Так написали в рапорте.
Вскоре появилась Эльвира. Она положила на стол перед Волошиным два листа бумаги со списками фамилий. На одном из них от руки было написано крупными буквами:
«Куров Егор Николаевич.
Пинчук Егор Николаевич».
– Есть совпадение, – пояснила Эльвира, улыбнулась и поправила на носу очки.
Хладнокровный Волошин редко выказывал свои эмоции на публику, а тут не удержался – удовлетворенно потер рука об руку и сладострастно.
– Сработало! Молодец. Вот что, Эльвира… Поезжай в Наркомат обороны. Пусть тебе дадут все данные на всех Пинчуков. У тебя муж все там же работает?
– Там же.
Супруг Эльвиры, полковник, сидел на ключевой должности в наркомате.
– Думаю, он тебе поможет ускорить процесс получения данных. – Волошин хлопнул ладонью по столу. – Все, давай.
Эльвира вернулась, когда наметились сумерки, и выложила досье на Пинчука.
– Скорее всего, этот. По признакам.
Волошин впился глазами в отпечатанный текст.
«Пинчук Егор Николаевич, год рождения… место рождения… прописан… призван в армию и отправлен на фронт… дезертировал… пойман и вновь отправлен на фронт… пропал без вести в районе Новой Вильи при атаке на вражеские позиции… Вот как, пропал и вдруг воскрес, как птица феникс. Властям не сдался, а занялся бандитским ремеслом. Довольно стандартная ситуация».
Волошин отложил бумаги в сторону и сказал:
– Это я пока у себя оставлю. Чапай думать будет. А ты иди.
Эльвира ушла, поигрывая бедрами. Она была довольна успешно выполненной работой.
Волошин думал до позднего вечера. Казалось, мысли в его голове стучали, как камешки в погремушке.
«Фальшивый паспорт мы засветим, и он вряд ли с ним второй раз проскочит. А если догадается – ведь его данные переписали? К Бухгалтеру опять идти? Возможно, ну так пускай идет, а мы приглядим. А вот что установлена его истинная суть, он вряд ли допрет – слишком сложно. Но в любом случае постарается где-то скрыться на время, найти лежбище. А где? Умотать куда-нибудь в Сибирь – слишком много концов, а милиция не дремлет».
Волошин поставил себя на его место.
«Вот что бы я делал, куда бы скрылся?». – И тут майора осенило. – «Да очень просто! Пинчук прописан в московской квартире. А он сейчас не Пинчук, а Куров. Блестящий ход! Залечь в собственной квартире, и никто там никого искать не будет. А может, прямо сейчас туда людей послать? До утра время потерпит – если Пинчук там, то до утра никуда не денется».
Дверь была слабая – сколоченная из досок и обшитая фанерными листами. Для тяжеловеса Мамонта она не представляла серьезной преграды. Он с небольшого разбега врезал по ней ногой, выбил дверь, и в прихожую юркнул Жигов. Пинчук, расслабленно лежавший на диване, еще не успел понять причину неожиданного шума, а на него уже смотрело дуло пистолета.
– Привет, Пинчук! – сказал Жига с гаденькой улыбкой на губах. – Не ожидал?
В дверях появился Мамонт с выражением практикующего вурдалака на лице. Пинчук сунул руку под подушку и резко сместился в сторону. Но с Жиговым подобные фокусы не проходили – он, не мудрствуя лукаво, прострелил Пинчуку руку. Тот замычал от боли.
– Еще раз дернешься – яйца прострелю. Главное, чтобы язык остался целым.
К дивану метнулся Мамонт, выдернул из-под подушки пистолет и врезал основанием ладони Пинчуку по носу. Тот сразу же отключился. В комнату вошел Комов и, оценив обстановку, спросил:
– Клиент созрел?
– Даже перезрел, – усмехнулся Жигов.
– Ну и ладушки. – Комов посмотрел на окровавленное лицо Пинчука. – Жига посидит здесь до приезда милиции, а ты, Мамонт, бери клиента и тащи в машину.
Арестованного разместили в собственной тюрьме ГУББ – целых две камеры – и отложили допрос на завтра. Экстренного потрошения не требовалось – до следующего утра очухается, приведет себя в порядок и начнет рассказывать, что попросят. А Слепцову надо дать время ознакомиться с данными.
Допрашивал Пинчука Слепцов в присутствии Комова и начал допрос в своей манере – сразу же задал вопрос, ставящий в тупик арестованного.
– Вот ты по документам пропал без вести, да еще во время атаки. Это как так? Поле боя осталось за нашими, и санитары подбирали мертвых и раненых. А ты в качестве кого там находился? В качестве мертвого или раненого?
Пинчук занервничал, аж голова у него дернулась.
– Я не помню, – вымолвил он. – Очнулся, а вокруг никого. Встал и побрел.
– Тебе самому не смешно от такого объяснения? Встал и побрел… А может, ты просто сбежал? По второму разу. – Слепцов остро посмотрел на арестованного. – Тебе, Пинчук, нечего терять – ты уже все потерял. Рассказывай все как есть с самого начала. Глядишь, и послабление наметится. Давай, не заставляй применять к тебе методы убеждения.
Пинчук посмотрел на Мамонта, стоящего в позе практикующего вурдалака, в груди его похолодело, и он заговорил.
Пинчук
Егор Пинчук ехал на войну. В теплушке было довольно свободно, не как три года назад, когда на фронт гнали массу мобилизованных. Имелись дощатые нары, где в очередь можно было полежать и даже поспать. Двухнедельная военная подготовка ему ничего не дала: стрелять из винтовки его научили еще в школе, а физически Егор был крепок и ухватист, занимался самбо и бегом, поэтому занятия ему давались легко и в конце обучения ему даже объявили благодарность. Он был готов к участию в боевых действиях. Физически, но не психологически.
«Вот чтó значит погибнуть за Родину? – думал он, сидя на вещмешке в углу вагона. – нелепый посыл. Можно просто погибнуть. Внезапно. Неважно за что. И сам не успеешь понять, что ты уже труп, и тем более не узнаешь реакцию окружающих, которые тебя назовут героем и сыграют на кладбище гимн. Как там… Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. А если так… Лучше пожить на коленях, а потом встать и отряхнуться. Наградили посмертно… Да зачем мертвецу ордена и медали?! А в это время отдельные товарищи употребляют ананасы с шампанским за здравие, за свое, естественно. Чушь все это, конфетка для дураков и фанатиков! Погибнуть легко – пошел в лобовую атаку, тут тебя и прикончили. Сложнее остаться в живых, наверняка остаться в живых, а для этого не надо участвовать в войне, сбежать, затаиться где-нибудь, пока война не кончится, а потом все как-то само рассосется».
В начале войны Егору удалось ускользнуть от мобилизации. По протекции одноклассника он записался во внештатные сотрудники милиции. И хотя на таких сотрудников не распространялась бронь, но в военкомате на это смотрели сквозь пальцы, – мол, при деле состоит, в тылу пользу приносит. Но к концу войны в органах затеяли серьезную реорганизацию, документы переоформлялись, а Егор переоформиться не успел, потому что к нему домой заявился сотрудник военкомата и вручил повестку.