Комов вздрогнул, когда услышал это имя, а Пинчук продолжил:
– Ну да, Альберт. Он говорил с легким прибалтийским акцентом, сталкивался я с такими, и по-немецки говорил очень бойко там, на опорном пункте. Кем бы вы меня ни считали, но мне в падлу было иметь дела с этим козлом.
– Ты хорошо запомнил его внешность? – перебил Пинчука Комов.
– Еще бы! – Пинчук криво усмехнулся. – Даже нарисовать могу его поганую рожу.
– Ты что, художник?
– Художественную школу в детстве окончил, – пояснил Пинчук, – и практиковался, портреты рисовал всем подряд.
Комов на некоторое время задумался, а потом сказал:
– Твои сведения действительно представляют для нас интерес. Если они достоверны, то это реально может привести к смягчению наказания. Давай, рисуй этого Альберта. И еще… В какую часть входил твой штрафбат?
Арестованный назвал номер части.
Когда Пинчука увели, Комов пошел с докладом к Волошину. Тот, прочитав протокол допроса, вызвал Эльвиру.
– Узнай, где воевала штрафная рота, в которой числился Пинчук. Со всеми подробностями.
Вскоре поступила нужная информация. На момент пропажи Пинчука штрафной батальон… в составе дивизии… участвовал в боях под Вильнюсом, освобождал концентрационный лагерь «Кошары» в местечке Новая Вильня.
– Все те же на манеже. Опять Альберт возник, как я и предполагал. Система работает. По крайней мере, мы теперь знаем, откуда ноги растут. Казалось бы… – констатировал Волошин.
Мысли в его голове застучали, как пишущая машинка.
«Альберт, организатор террористических актов, он не бандит, он враг, и не только народа, а всей страны. Но тот ли это Альберт, у кого Пинчук побывал? Новая Вильня, концлагерь, эсэсовец, хорошо говорит по-русски… Связались бы эти два узелочка… А ведь портрет будет! Если кто-нибудь в Вильнюсе его узнает, так свяжутся».
– Не хочешь смотаться вместе с Фоминым в Вильнюс, прояснить про этого Альберта? И его портрет тебе нарисуют, – неожиданно предложил Волошин.
– Ну, это же не Одесса, товарищ майор. Туда лучше Циценаса отправить – он по-литовски говорит, родня у него там какая-то имеется. А Фомин, пожалуй, подойдет. Вдруг кому-нибудь надо будет морду набить, – предложил Комов.
– Пожалуй, ты прав, – немного подумав, согласился Волошин. – Циценас у нас почти юрист – его на законах не объедешь. Правда, не успел закончить юрфак, но это наживное. А Фомин… Ну, тебе же он конкретно помог в Одессе. Короче, надо попытаться установить личность этого Альберта. Давай, снаряжай бойцов.
Комов покинул кабинет, а Волошин встал из-за стола и подошел к окну. По улице ехала поливальная машина, брызгая во все стороны, включая тротуар. Зазевавшаяся женщина с крупной собакой на поводке, получив порцию воды, что-то прокричала, а собака резко потянула в сторону, чуть не свалив с ног хозяйку.
«Жизнь полна неожиданностей, – подумал Волошин. – Не угадаешь, что сверху на голову свалится и кто укусит из-за угла за причинное место».
Часть четвертаяПрибалтийская кадриль
Танцы – это искусство отдергивать свою ногу раньше, чем на нее наступит партнер.
Циценас, по рождению Владис, по паспорту Влад, родился в Подмосковье, в семье литовца Юргиса и матери Ксении. Сам Юргис, пламенный большевик, провоевав за красных всю Гражданскую войну и закончив ее в звании старшины роты, начал делать партийную карьеру, и довольно успешно – дорос до партийного функционера средней руки. В ежовские времена его посадили за склонность к троцкизму, а в бериевские полностью реабилитировали, что не являлось большой редкостью.
Семью Юргиса не подвергали репрессиям, и Влад спокойно поступил на юридический факультет, но с четвертого курса ушел на фронт.
Тяжело раненного Циценаса нашла разведгруппа из роты Комова в одном из перелесков. Он лежал в окружении трех мертвых фашистов, заколотых штыком. Командир группы лейтенант Фомин оценил способности сержанта, и его после излечения перетащил в свою роту Комов, написав нужный рапорт кому надо. По рассказу Циценаса, столкнулись две группы разведчиков примерно равной численности, а он лишь один выжил. Из всех.
Штыковому и ножевому бою Влада научил отец. Имея серьезных инструкторов и насадив на штык за время Гражданской войны пару десятков белогвардейцев, он решил передать спе-цифический боевой опыт сыну. То ли из досужей прихоти, то ли вспоминая бурную боевую молодость. И не зря. Пригодилось. По-литовски Влад говорил легко и без акцента тоже благодаря отцу. Сразу же после мобилизации Циценаса, по протекции Комова, приняли на службу в ГУББ, о чем тот ничуть не жалел.
Волошин пригласил сотрудников на инструктаж на предмет командировки в Вильнюс.
– Будете работать в одесском формате – Циценас как официальное лицо, а Фомин в качестве негласного прикрытия, но может работать автономно. Надо максимально прояснить личные данные этого Альберта, включая биографию и возможное место пребывания. Сразу в официальные структуры за помощью не обращайтесь – только в связи с непредвиденными обстоятельствами. Там могут служить скрытые враги. Регулярно отлавливают. – Волошин посмотрел на худощавого, жилистого Циценаса. – Кто у тебя есть там из родственников? Что они собой представляют?
– Двоюродный дядя, – стал пояснять Циценас, – он к нам приезжал, когда я был маленький. Человек вне политики. Ему наплевать на идеологию: капитализм, социализм, да хоть феодальный строй. Лишь бы его не трогали, а он повода не дает. Торгует картинами, антиквариатом, организовывает выставки по живописи, сам рисует. Как только Литва вошла в состав СССР, сразу же вступил в Союз художников, выправил какую-то лицензию и работает официально, платит налоги. Умеет приспосабливаться к любой власти. К нашей семье относится с уважением. Если сможет, то поможет. О другой родне, а она где-то там есть, плохо осведомлен. Проконсультируюсь у отца.
– Аккуратней с ними, – предупредил Волошин. – Кто они по жизни? В Литве обстановка напряженная: саботаж, диверсии, «лесные братья» орудуют… Враги затихарились и действуют исподтишка. Власти пока плохо справляются. – Волошин задумался, потом продолжил: – Пинчук столкнулся с Альбертом в районе Новой Вильи. Там находился концлагерь «Кошары». Альберт – гауптман, эсэсовец, и не исключено, что он имел отношение к этому концлагерю, если рядом оказался, а может быть, входил в состав его персонала. Это лишь моя догадка, но… Нужно проверить – это может навести на след.
Он сунул руку в ящик стола и вынул портрет Альберта, нарисованный карандашом на тетрадном листе.
– Вот, привет вам от Пинчука. Поселитесь в гостинице Hotel Congress – там все обговорено. Билеты на поезд возьмете у Эльвиры, деньги – в бухгалтерии. Портрет сфотографируют, чтобы у каждого был. Отправляетесь завтра в одиннадцать двадцать. Оружие иметь при себе. Всё. Удачи.
Здание Вильнюсского вокзала находилось в полуразрушенном состоянии после теракта в начале сорок пятого, когда террористы взорвали эшелон с боеприпасами. Кое-что с тех пор подлатали, но угол здания обвалился, а стекла вставили лишь на первом этаже.
«Если бы здание строили в двадцатом веке, а не девятнадцатом, то его бы снесло подчистую», – прикинул Циценас.
Но буфет работал, о чем гласила табличка с надписью «Буфет» и со стрелочкой, указывающей куда-то влево.
– Зайдем, что ли… – неуверенно предложил Циценас.
– Давай доберемся до гостиницы – там перекусим, – возразил Фомин.
В здание вокзала они заходить не стали, а обошли его стороной и вышли на привокзальную площадь. От остановки как раз отошел рейсовый автобус. Оба проводили его взглядом и подумали об одном и том же – как добраться до гостиницы. Вильнюс они изучали по карте, что мало помогало в реальной жизни. Циценас огляделся и заметил нескольких извозчиков. Лошади нетерпеливо перебирали копытами.
– Во, эти точно довезут куда надо, – воскликнул Влад.
Фомин недоуменно пожал плечами.
– Ты тут командуешь, тем более ты в форме, а я так… в портках со штрипками.
Они выбрали двухместную повозку, не считая извозчика. Вскоре по булыжной мостовой зацокали копыта. Улицы были убраны, но между домами виднелись кучи битых кирпичей, куски штукатурки, гниловатые доски и прочий мусор. По тротуарам сновали редкие прохожие. Некоторые строения были опутаны лесами, а из окон высовывались лебедки.
Извозчик привез их прямо к зданию гостиницы. Здание, построенное в прошлом веке, выглядело великолепно, как будто и войны не было с ее артобстрелами и бомбежками.
Номера были забронированы. Оформлялись партнеры по отдельности. Администратор за стойкой с табличкой «Мест нет» улыбнулась Циценасу, когда он представился по-литовски, и заговорила через губу с Фоминым, обратившимся к ней по-русски. Она вела себя нарочито пренебрежительно, высокомерно. Но непрерывно воюющий Фомин не обращал внимания на уровень обслуживания, а воспринимал все это как некую местечковую данность. Он лишь подумал: «Женщин трудно понять, да они сами себя не понимают».
Но против «брони» нет приема, и напарников поселили на втором этаже в одноместных номерах с туалетами и душем.
Спустя некоторое время они как бы невзначай встретились в гостиничном буфете, время шло к полудню, и Циценас заказал полноценный обед.
– Давай ты отправишься к своему дядьке, а я по концлагерю поработаю. Вечером встретимся и обсудим, – предложил Фомин.
Циценас с набитым ртом ничего не сказал, а лишь в знак согласия кивнул.
Дядя Вилкас Циценас, увидев племянника Влада, изобразил на лице гримасу радости, а может, и правда обрадовался. Военная форма призывала к уважению. Пока он снимал сапоги, дядя крутился вокруг, приговаривая «какая неожиданность», «какой сюрприз». Зайдя в огромную гостиную, Влад осмотрелся: комната была уставлена дорогой винтажной мебелью, на паркетном полу лежал ворсистый ковер, а стены были увешаны копиями картин старых мастеров и подлинниками современных художников. Дядя явно не бедствовал, а, скорее, наоборот. Он усадил племянника на диван и сказал: