– Прислугу я на сегодня отпустил, но что выпить и чем закусить, найдется. Что предпочитаешь? Коньяк, сухое вино?
Влад равнодушно относился к спиртному и пил лишь по необходимости.
На столе вскоре появились обещанные коньяк и сухое вино, все французское, судя по этикеткам на бутылках, а в качестве легкой закуски орешки, финики и дольки лимона. Только что пообедавшего Влада это вполне устроило.
– А советская власть разрешает иметь прислугу? – небрежно спросил он.
– Ну, допустим, не прислугу, а домработницу, что не меняет сути, но дает другую окраску. Не запрещает. А ты думаешь, что советские вожди сами себе суп варят? Да их чванливые супруги тоже вряд ли. А я вот недавно развелся в третий раз. Немного отдохну от супружеской жизни и снова женюсь. – Вилкас явно находился в приподнятом настроении. – А ты здесь по какому случаю, да еще при регалиях? Ладно, ладно, давай сначала выпьем за встречу, а потом все расскажешь: про отца, про мать, да и про себя тоже.
Влад пригубил из бокала и еще раз осмотрел комнату.
– А ты неплохо устроился. Правду отец говорил, что тебе любая новая власть в подарок. С любой уживешься.
Смешливость сползла с лица Вилкаса, взгляд ужесточился.
– Да плевать мне на них. Лишь бы меня и мое дело не трогали. Раньше я жил – не тужил, немцы на меня вообще внимания не обращали, а с русскими я уже договорился. Главное, не лезть в политику и терпимо относиться к любой идеологии. Прозит [13], как говорят немцы.
Они выпили еще, поговорили о том о сем, потом Влад достал портрет Альберта.
– Мы ищем вот этого человека. Эсэсовец, гауптман. Не встречал такого?
– Да откуда! – Вилкас протестующее замахал руками. – Они у меня все на одно лицо. Хотя… У меня есть партнер, художник. Зовут его Линас. Он рисует, а я выставляю и продаю. Линас рисовал портреты немецких офицеров по заказу, да еще с такими выкрутасами… Пошли, покажу.
Он подвел Влада к картине, где были изображены двое на конях и в доспехах Тевтонского ордена.
– Не успел отдать заказчикам – русские пришли. И это еще цветочки. Вот Линас точно сумеет тебе помочь. Он их всех по именам и фамилиям знает, и взгляд у него наметан – сам кого хочешь за минуту карандашом на салфетке нарисует. Я тебе дам адрес его мастерской. Он там спит, ест и пьет. Особенно пьет. Говорит, что алкоголь расширяет кругозор и подстегивает вдохновение. А свою квартиру сдает внаем. Его твоя форма не смутит – он насмотрелся на людей в форме. Только ты с ним поаккуратней общайся – у него высокое самомнение, да еще когда выпьет. Поддакивай ему, восторгайся его работами и дай возможность выговориться. Скажешь, что от меня, – он тебя примет.
Они просидели за досужими разговорами до позднего вечера. Вилкас предложил остаться у него, но Влад отказался, сказав, что его ждет приятель в гостинице.
Полуподвал имел отдельный вход под козырьком с железной крышей. Убедительный стук в дверь ни к чему не привел, поэтому Циценас начал стучать во все окна, наполовину выглядывающие из тротуара. Наконец в дверях появился молодой человек в измазанной краской рубашке навыпуск и бесформенных штанах с отвисшей мотней. Он был слегка пьян и глуповато улыбался. Влад поздоровался и представился. Хозяин по имени Линас взмахом руки предложил неожиданному гостю зайти внутрь. Они миновали прихожую и очутились в мастерской художника, где стояли мольберты и столы, уставленные краской. Было много картин: они либо висели на стенах, либо стопкой были приставлены к стенам, если в рамках, а безрамочные картины рулонами были свалены в углу.
Рабочая обстановка истинного живописца.
– Мы с Вилкасом большие друзья и партнеры, – сказал Линас и закурил сигару. – Для начала предлагаю ознакомиться с коллекцией моих произведений искусства.
Он даже не спросил, а, собственно, по какому поводу появился этот Влад. Тот вынул портрет Альберта, хотел что-то сказать, но Линас его перебил:
– О делах потом, – сказал он, но тем не менее скользнул взглядом по картинке. – Пошли.
Они подошли к одной из картин. На ней была изображена толстая баба с четырьмя титьками, сидящая на бочке. На двух нижних грудях болтались присосавшиеся щенки. Над ее головой летали птицы со свиными пятачками вместо клювов, а под ногами сновали толстые крысы.
– Ну, чем тебе не Босх? – проговорил Линас, размахивая сигарой. – Ее запросто можно продать как картину Босха. И ведь купят. Но я слишком себя уважаю, чтобы обманывать истинных любителей искусства. И так продам, но немного дешевле.
Художник явно себя переоценивал, но дядя предупредил Влада о чрезмерном самомнении живописца, и он лишь украдкой улыбнулся.
Экскурсия продолжилась. На следующем полотне мальчик в коротких трусиках висел на канате, зацепившись за него одной рукой.
– У Пикассо есть картина под названием «Девочка на шаре», а у меня «Мальчик на канате», – пояснил Линас. – Ничем не хуже. Но ему повезло – оказался в нужном месте в нужное время, поэтому стал знаменитостью.
Циценас был знаком с творчеством Пикассо и подумал, что этот пацан рисует ничем не хуже знаменитого мастера.
Линас пустил струю густого дыма. Некурящий Влад поморщился. Художник это заметил и криво усмехнулся.
– Только не говори мне о вреде курения. Пикассо, кстати, выжил благодаря сигарному дыму. Когда он появился на свет, то не дышал и не плакал, и его посчитали мертворожденным. А его дядя, помогающий принимать роды, подошел к младенцу и выдохнул дым прямо в маленькое личико. Оно внезапно сморщилось, и ребенок издал долгожданный первый крик. А так бы и не было Пабло с его «Девочкой на шаре». Может быть, и байка, но красивая.
Линас показал еще несколько картин и сопроводил показ подобными комментариями, что изрядно веселило Влада. Неожиданно он бросил вскользь:
– Тот, что у тебя на картинке, это Альберт Зимка, бывший гауптман. Пойдем, я тебе его покажу. У него оригинальные запросы.
Линас покопался в куче рулонов и развернул полотно. На нем был изображен Альберт в эсэсовской форме. Он сидел на стуле, а на коленях у него примостилась обнаженная русалка с рыбьим хвостом. Она склонила красивую головку ему на плечо и улыбалась.
– Никак не заберет заказ. Но, наверное, зайдет – он где-то здесь, в городе болтается, – сказал Линас. Чувствовалось, что ему было абсолютно наплевать, чем раньше занимался заказчик.
У Циценаса аж екнуло сердце от такого заявления.
Они выпили вина за крепкую мужскую дружбу, и Влад распрощался с художником.
Концлагерь
Михаилу Фомину повезло – ему подвернулся грузовик, который не только доехал до бывшего концлагеря, но направлялся именно туда. Проволочное заграждение осталось нетронутым, между двумя деревянными столбами въезд перегораживал корявый шлагбаум, сработанный из соснового ствола, а рядом стоял зонтик с охранником, который проверял документы у водителей въезжающего и выезжающего транспорта. А машины сновали туда-сюда довольно интенсивно, и Фомин быстро догадался, почему. Бараки для заключенных превратили в склады. Возле них кучковались грузовики и непрерывно проводились погрузочно-разгрузочные работы. Остальная территория была завалена пустыми бутылками, рваными картонными коробками и прочим мусором. Дворника тут не предусмотрели.
Фомин подошел к охраннику в форменной одежде неясной принадлежности.
– Я корреспондент газеты «Новая Литва», меня зовут Миша.
Охранник никаких подтверждающих документов требовать не стал, это не входило в его обязанности, поскольку человек пришел пешком и без всякого товара.
– А я Василий, – представился он и приветственно приподнял фуражку. – Очень хорошо, что нами заинтересовалась пресса: воруют безбожно, а начальство не мычит, не телится.
– Я несколько по другой теме, – пояснил Фомин. – Я пишу материал о концлагере. – Вы можете мне что-нибудь рассказать?
– А что я могу рассказать? – охранник пожал плечами. – Я там не сидел. И здесь вряд ли кто расскажет. Надо спрашивать у сидельцев.
– А где найти этих сидельцев? – поинтересовался Фомин.
Охранник по имени Василий задумался, а потом сказал:
– Бывшие узники концлагеря создали какой-то комитет при профсоюзе, называющийся «Узник». Чем они там занимаются и где находятся, я не знаю, но рассказать они тебе многое смогут.
Он отвлекся на подъехавший грузовик, и Фомин, поняв, что тут ему больше делать нечего, двинулся прочь от лагеря. Его подобрала одна из выезжающих машин. Водитель знал, где угнездился искомый комитет.
– Я как-то подвозил им всякое шмотье. У них контора находится между почтой и парикмахерской по улице Свободная. Номер дома я не знаю. Найдешь как-нибудь.
Машина остановилась где-то ближе к центру города.
– Направо улица Свободная – не заблудишься, а я поехал дальше, – пояснил водитель. Денег за проезд он не потребовал.
Фомин быстро нашел контору комитета «Узник». На двери висела соответствующая табличка, намалеванная краской от руки. Видимо, еще не успели толком обустроиться. Никакой охраны не наблюдалось – проходи, кто хочешь. Контора включала в себя несколько помещений. Войдя в первое попавшееся, он увидел несколько письменных столов. На некоторых стояли пишущие машинки, и на них что-то усердно печатали.
Фомин подсел к женщине средних лет и с короткой прической, едва закрывающей уши. Она о чем-то усиленно думала в застывшем состоянии, глядя в сторону окна. Михаил представился.
Женщина оторвалась от раздумий, встряхнула головой и воззрилась на молодого человека, назвавшегося журналистом.
– Даже не знаю, с чего начать, – проговорила она. – Я там находилась последние три месяца, поэтому, наверное, и выжила. А если бы подольше… Это даже не шовинизм, это плановое уничтожение населения. В лагере содержались пленные советские солдаты и гражданские из местных. В основном русские, литовцев было мало. Когда бараки переполнились, люди жили на улице, спали на досках, а то и прямо на земле. Кормили кое-как, кусок хлеба на день, поэтому многие умирали от голода. И пуль тратить не надо. Это при том, что кого-то постоянно допрашивали с применением изуверских пыток, подвешивали на столбах и держали в особых шкафах, от этого тоже умирали. – Женщина всхлипнула. Фомин молча ждал продолжения рассказа. Она достала носовой платок, протерла глаза и продолжила: – Летом люди ели крапиву, а зимой то, что подбрасывали местные жители. Охрана этому не препятствовала. Многие сутками лежали на земле, не в силах подняться…