– Прости, – шепчу я. – Дэнни я тоже любила, но по-другому.
Она обнимает меня, и я кладу голову ей на плечо.
– Я знаю, милая, – говорит она, и по голосу слышно, что она улыбается. – Как ты думаешь, почему я позвала вас помогать мне?
Мы сидим так некоторое время, и внутри меня словно открываются глаза. Ни одна проповедь пастора не смогла убедить меня, что существует что-то более важное, чем я сама. Но любовь и прощение Донны настолько необъятные и настолько прекрасные, что не могли возникнуть из ниоткуда.
Может быть, я до сих пор не верю в Бога, но я верю в нее и Люка, и прямо сейчас… этого достаточно.
В три часа ночи входит Либби. Я сразу напрягаюсь и сажусь. Она неуверенно машет мне рукой, когда Харрисон заводит ее в участок.
Не знаю, что она здесь делает и что я ей скажу, если она захочет поговорить. Я уверена, Грейди рассказал ей совсем другую версию произошедших той ночью событий, и, возможно, для нее будет лучше в нее искренне верить. У нее будет от него ребенок через несколько месяцев, поэтому мои предупреждения станут слишком запоздалыми.
Она пробыла на даче показаний всего около получаса. Харрисон выходит вместе с ней.
– Твой друг Бен все еще там, но, похоже, все хорошо, – сообщает он нам. – Почему бы вам немного не поспать? Думаю, к утру его выпустят.
Донна переводит взгляд с него на меня. Она понимает, что я никуда не уйду.
– Думаю, мы останемся еще ненадолго, – говорит она.
Мы возвращаемся на наши места, и Либби опускается в кресло рядом.
– Да, – начинает она. – Любопытная ночь.
Я нервно смеюсь.
– Да, так и есть.
– Прости, – говорит она, и ее глаза наполняются слезами. – Я сказала им правду.
Я сглатываю. Черт. Может быть, все складывается не так, как хотелось бы.
– Какую именно правду?
– О той ночи, когда умер Дэнни. – Она смотрит на свои руки. – Тогда на пляже он поссорился с Грейди. Я знаю, все думали, что это был Люк, и я не стала их переубеждать, иначе было бы очень плохо, если бы все вылезло наружу.
Мы с Донной переглядываемся.
– Что именно вылезло бы наружу? – спрашивает она.
– Грейди выступал против вашего отъезда в Никарагуа. Я с ним была не согласна, но знала, что он этим занимался. Многие знали. Он проводил собрания, организовал кампанию по написанию протестов, а Дэнни об этом узнал. Я думала, что Грейди просто нужны были деньги, чтобы остаться здесь, но теперь… вряд ли дело было в этом. – Она сглатывает. – Грейди сказал мне прошлой ночью, что ты его шантажировала. Что ты сочинила какую-то историю про него. Хотя история не выдуманная, так ведь?
У меня опускаются плечи. Я хочу солгать, но не могу.
– Не выдуманная. Мне так жаль. Я бы сказала тебе, если бы могла. Грейди бы повесил все случившееся на Люка, если бы я сказала хоть слово.
Она долго молчит.
– Думаю, я уже знала. Я кое-что обнаружила в доме, на его компьютере и в телефоне. У него всегда находилось оправдание… но я знала. – Она тихонько смеется сама с собой. – Чувтвовала. Я никак не могла понять, почему он так сильно тебя ненавидел. А теперь все стало понятно.
Ну конечно. Не понимаю, почему мне это раньше не приходило в голову – вот причина его ненависти по отношению ко мне.
– И что же ты будешь делать? – спрашиваю я.
– Она, конечно же, поедет со мной домой, – говорит Донна. – Мне понадобится кое-какая помощь. Мы уволили Хилари. Она позволила Кэшу – человеку, который напал на тебя, на нашего самого большого спонсора, – присутствовать на нашем торжественном мероприятии. Она едва ли похожа на человека, который должен принимать решения, касающиеся наших детей. Либби, если ты не возражаешь отвезти меня домой, я была бы очень благодарна. Джулиет, я могу убедить тебя поехать с нами? Здесь все может затянуться еще на несколько часов.
Я хочу убедиться, что Люка действительно отпустят. Что больше ничто не пойдет не по плану.
– Я бы хотела остаться… или ты думаешь, что он не хочет меня видеть?
Она склоняет голову набок.
– С какой стати?
По многим причинам. Например, только из-за меня он провел эту ночь в тюрьме.
– Я о многом врала, Донна, – шепчу я. – Я лгала тебе, но ему – еще больше. И я причиняла ему боль. Снова и снова.
Она берет мою руку в свою.
– Милая, ты делала это ради него. Он поймет. И он поймет, какой мудрый поступок это был.
Я сглатываю.
– Но ведь все оказалось напрасно. Я, наверное, сделала только хуже.
Она улыбается.
– Разве вы могли позволить себе нанять хотя бы одного крутого адвоката, не говоря уже о двух, семь лет назад? Разве вы могли позволить себе хоть какого-то адвоката? Я была не в состоянии помочь, Люк потерял бы всех спонсоров. Как ты вообще можешь говорить, что все напрасно?
Я кусаю губу.
– У меня просто такое чувство, что из этого ничего хорошего не выйдет.
– Джулиет, просто ты все еще не веришь, что заслуживаешь счастья. Только на этот раз, хотя бы ради меня, имей чуть больше веры.
Я встаю и долго ее обнимаю. Человек – странное существо. Он может свести к нулю ваше доверие. Но в то же время благодаря другому человеку можно снова обнаружить внутри себя маленькое зернышко чего-то нежного, обнадеживающего, полного любви – чего-то, способного прорасти.
Однажды я это уже почувствовала. А сегодня вечером благодаря Донне увидела, что эти зернышки все еще есть во мне.
Я обнимаю Либби, и они вместе уходят.
– Да, и, Джулиет, когда его освободят и все получится именно так, как я сказала, отдохните денек-другой, ладно? У нас, в конце концов, снят номер в отеле. А я увижусь с вами, когда вы немножко отдохнете. – И тут Донна, бывшая жена пастора, подмигивает мне. А Либби, нынешняя жена пастора, стоит позади нее, выпучив глаза, и одними губами произносит: «О боже мой» – а потом поднимает два больших пальца вверх.
В течение нескольких часов в участке относительно тихо. В своем красном атласном платье я чувствую себя ужасно неуместно, но в конце концов отключаюсь, и мне снится Люк, свернувшийся калачиком рядом.
– Это самый неудобный гамак, в котором я когда-либо лежала, – говорю я ему.
– Еще не слишком поздно. Мы еще можем поехать в Париж.
Я прижимаюсь губами к его шее. От него странно пахнет каким-то чистящим средством типа Windex.
– Я думаю, нам нужно купить новый гамак.
– Джулс, – говорит Люк, но это не Люк из сна. Это реальный Люк. Я моргаю и открываю глаза, обнаруживая, что лежу на двух креслах, а он склоняется надо мной.
Его челюсть плотно сжата. Из-за меня он провел целую ночь в тюрьме. А мне интересно, размышлял ли он о том, как много из-за меня страдал год за годом. Ему пришлось наблюдать, как я согласилась выйти замуж за Дэнни, несмотря на обещание убежать с ним, после многих лет вдалеке, желая быть со мной и всячески проявляя заботу. А потом ему пришлось наблюдать, как я ухожу с таким видом, будто он вообще ничего никогда для меня не значил.
– Пойдем, – говорит он.
Я с трудом встаю и следую за ним на улицу, моргая от слишком яркого солнца. Он заходит за угол полицейского участка, и я иду за ним.
Он пялится в телефон. В этом чувствуется какая-то нарочитость, будто ему хочется отгородиться от меня.
– Люк? – Я касаюсь его локтя. – Я…
– Это наша машина, – говорит он, кивая на Kia, въезжающую на парковку, словно я ничего не говорила. У него холодный отстраненный голос. Он обращается со мной как с женщиной, которая разбила ему сердце, которая чуть не упекла его в тюрьму за убийство, которая лгала ему в течение семи лет. Почему бы, собственно, ему так со мной не обращаться, если все это я и сделала? Я с трудом сглатываю и забираюсь на заднее сиденье.
– В «Обсидиан»? – спрашивает водитель.
Люк кивает, глядя в окно.
– Да. Спасибо.
Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида, и у него округляются глаза, когда он меня узнаёт. Могу только представить, в какую историю это может вылиться, если уже не вылилось, но мне все равно. Сейчас меня волнует только Люк.
– Люк, – шепчу я, – мы можем поговорить?
Он закрывает глаза. Ему тошно даже слышать мой голос.
– Не здесь, – шипит он, не глядя в мою сторону.
В молчании мы проезжаем мимо детей, идущих на автобусную остановку, мимо домов, около которых люди столпились в очереди за кофе, и наконец сворачиваем к пляжу.
Донна ошиблась. Он не собирается меня прощать. Я закрываю лицо руками и глубоко дышу. Как же мне пережить следующие несколько дней? Как же мне пережить следующие несколько лет, несколько десятиле- тий?
– Мы приехали, – говорит Люк, когда швейцар открывает дверцу с его стороны.
Я выхожу следом и, не обращая внимания на пристальные взгляды, иду за ним в вестибюль. Он, не останавливаясь, идет к лифту, и только когда мы оба оказываемся внутри, наконец-то смотрит на меня.
Открывает рот, качает головой, но ничего не говорит.
Мы подходим к номеру. Я вхожу первой, Люк следом, сильно хлопнув за собой две- рью.
Я поворачиваюсь к нему, в глазах стоят слезы.
– Люк, мне жаль. Мне так чертовски жаль.
Он снимает пиджак, бросает его на диван, развязывает и так уже ослабленную бабочку. А потом запускает руки в волосы.
– Господи, Джулиет. Какого черта?
Я смахиваю набежавшие слезы.
– Я знаю. Знаю. Мне так жаль.
Он смотрит на меня, в глазах сверкает ярость.
– Ты хоть представляешь, через что я прошел? Ты хоть представляешь, на что походили эти последние семь лет, которые я пытался забыть тебя?
Горе душит меня. Я даже не способна ответить.
– Ты знаешь, что я сделал, когда ты ушла с похорон Дэнни? – требовательно спрашивает он. – Я поехал обратно к тому гребаному утесу, собираясь прыгнуть.
Я делаю резкий и быстрый вдох. Я знала, что сделала ему больно, но боже мой, если бы он прыгнул…