Вечером, после тихого ужина, Лизавета Сергеевна сидела за туалетным столиком в своей комнате и читала письмо Нины. Девочка писала о том, что ждет встречи для серьезного разговора, однако не удержалась и сообщила, о чем хотела бы говорить.
— Милая маменька, — писала она, — княжна Ольга настаивает на том, чтобы я вместе с ней ехала в Петербург. Княжна уговаривает меня поступить, как и она, во фрейлины к Александре Федоровне, жить при дворе. С ее слов, это будет нетрудно, есть кому похлопотать, да и у нас ведь там папенькина сестрица, княгиня Павловская, имеет большие связи.
Маменька, в моей голове сумбур: мне и весело и страшно. И Мишель мне очень советует ехать в Петербург, ко двору. Он служит там в конногвардейцах. Маменька, Ваше слово все решит. Княжна Ольга много рассказывала, как они живут, какие праздники устраиваются при дворе, гулянья, балы. Но, маменька, это пустяки! Вы не думайте, что меня заботит только то, какие цветы приколоть к бальному платью или какую выбрать шаль. Княжна рассказывает об интересных шарадах с живыми картинами на сюжет пословицы, а к костюмированным балам стихи пишут знаменитые поэты. Гулянья в Петергофе, морские прогулки по заливу с государем и государыней, лучшие театры, концерты. Там собирается весь цвет столицы, столько умных, известных людей. Маменька, там жизнь!
Зимой мне исполняется семнадцать лет, и что дальше? Вы найдете мне богатого жениха, как Маше, я выйду замуж и все? Маменька. Мне кажется, я создана для другого! Мишель уверяет, что у меня чудесный голос (это от вас, маменька!), что я могла бы иметь успех в свете.
Помните, Вы не захотели отдать меня в Елизаветинский институт. Вы сказали, что не хотите доверить меня чужим людям, и сами дадите мне нужное воспитание. Я была маленькая, я боялась разлуки с вами и с папенькой, с братьями и сестрами. Но ведь теперь я выросла, а братья служат в Петербурге. Милая, дорогая, мне кажется, сейчас решается вся моя жизнь! Впрочем, как вы скажите, так и будет. Тетушка Алина скоро везет нас в Москву, я буду ждать вашего возвращения. Я так соскучилась, что чуть не плачу.
А Мишель завтра уезжает, и мы больше не увидимся, коли я не приеду в Петербург… Маменька, фрейлинам дают шифр, они носят особенные платья и живут при дворе, в покоях Александры Федоровны. Она такая добрая, заботливая! Жизнь фрейлин подчинена распорядку, за ними строго взирают. Вы не волнуйтесь, никакого праздномыслия. Александра Федоровна часто сама выдает замуж девиц или помогает сватовством. Фрейлины удачно выходят замуж за дипломатов, за иноземных принцев или герцогов.
Маменька, мне страшно… Неужели я и вправду выросла и больше не ваша маленькая, глупенькая Нина, которая любит взбитые сливки и мороженое? Это лето заканчивается, а мне кажется, что кончилось детство и впереди непонятная взрослая жизнь…
Лизавета Сергеевна почувствовала, что плачет. Читая эти строки. Как быть? Оторвать ребенка от своей груди, послать в мир чуждый, но блистающий, волнующий своей притягательной силой? В свое время у нее был выбор: жить при дворе или вернуться в родную Москву. Надо ли дать Нине такую возможность — самой решить свою судьбу? Конечно, родственники мужа с радостью помогут девочке, похлопочут и устроят ее ко двору, но нужно ли это?
Она вздрогнула, услышав за своей спиной:
— Печальные известия?
— Вы напугали меня, Nikolas, — упрекнула его женщина, поспешно утирая слезы. — Нет, известия самые утешительные: Нина влюбилась, Нина рвется в Петербург, мечтает стать фрейлиной.
— Вас это огорчает? — участливо заглянув ей в глаза, спросил Мещерский.
— Нужно ли это? Зачем?
— Это ее жизнь. Пусть попробует, она отважная девочка, — с теплой улыбкой сказал Nikolas.
Лизавета Сергеевна задумалась, не отвечая и глядя перед собой. Мещерский, не решаясь ее беспокоить, устроился в креслах с книгой.
В дверь заглянула Палаша.
— матушка-барыня, страсть как спать охота, а вы все не кличете! — Она увидела Nikolas, и лицо ее приобрело игривое выражение. Однако игривость тут же исчезла, стоило хозяйке отозваться:
— Поди прочь, я сама справлюсь. И не смей ухмыляться!
Палаша сочла безопасным поскорее ретироваться.
— Вот что у нее теперь в голове? Ведь понесет в девичью свои ухмылочки, разукрасит побасенками, а завтра все девки меня опять начнут замуж выдавать. Никуда от них не спрячешься! — негодовала Лизавета Сергеевна.
— Зачем же прятаться? — Nikolas подошел и обнял ее пышные, обнаженные плечи. — Ангел мой, выходите за меня — это лучший способ наложить на все рты печать безмолвия.
— Ах, вы опять! — страдальчески воскликнула дама. — Я уже дала вам ответ, не так ли?
Мещерский отнял руки и вернулся в кресла.
— Разве с того момента ничего не изменилось? — упавшим голосом спросил он. — Ничего?
— Для меня — нет, — твердо ответила Лизавета Сергеевна.
— Для того ли воскресили вы меня, чтобы лишить всякой надежды?
Лизавету Сергеевну отрезвили интонации его голоса. Припомнился разговор накануне дуэли, и она поняла, что должна по-прежнему беречь юношу от опрометчивых шагов. И здоровье Мещерского требовало снисходительного к нему отношения.
— Николенька, отложим этот разговор. К чему омрачать последние дни?
Он горько усмехнулся.
— Боитесь, кабы я снова чего не натворил? Не волнуйтесь, теперь я научен, сколь переменчив характер любви…
Nikolas учтиво поцеловал ее руку, и, не успела она вымолвить слова, скрылся за дверью. Лизавета Сергеевна сердито зазвонила в колокольчик, вызывая горничную.
— Ничего, Москва все излечит, — ворчала она при этом.
День отъезда был назначен. Оставшееся время пролетело в хлопотах и сборах, улаживании разных хозяйственных дел, и для обитателей усадьбы печальным и необратимым фактом представилось явление назначенного срока. Накануне отъезда явились Волковские — попрощаться. Они оставались в имении на зиму: для жизни в городе не хватало средств, а надо было подкопить приданого.
Наталья Львовна определенно высказалась по этому поводу:
— И что прикажете делать? За кого мне выдавать дочерей? За соседних помещиков, которые живут в избах, как крестьяне, и сроду хорошего общества не видели? Нет, я зачахну в этой глуши! Юрию Петровичу все равно где бездельничать, а мне нужно общество, внимание, наряды!
Лизавета Сергеевна сказала, чтобы только что-то ответить:
— Приезжайте к нам, на ярмарку невест. Бог даст, найдете женихов для девочек.
— Ах, дорогая, добрый ангел, если бы вы нас приютили, а то ведь нам в Москве негде голову приклонить! (Она как-то совершенно забыла о своих сестрах и родственниках Юрия Петровича, которые жили в Москве и очень ее недолюбливали, впрочем, взаимно.) Вот продадим урожай и к Рождеству приедем. Не так ли, папочка?
Волковский, до сих пор чувствующий себя неловко в присутствии Лизаветы Сергеевны, ответил безучастно:
— Делай, что хочешь, душенька, а у меня здесь добрая охота, в Москву я не ездок.
Лизавета Сергеевна поняла, в какую ловушку она попала, но было поздно. Оставалось только надеется, что эта затея у Волковской провалится, и что-то помешает ей воспользоваться гостеприимством Львовых.
Наталья Львовна, казалось, вовсе не удивилась, когда встретила в доме Мещерского. Она поджала свои хорошенькие губки и жеманно протянула ему руку для поцелуя, при это бросив сочувственно-понимающий взгляд Лизавете Сергеевне, будто хотела сказать, что ее не надо стесняться, она и так все знает. Это гримасничанье чрезвычайно рассердило хозяйку, но она никак себя не выдала. Да и не до того было.
Лизавета Сергеевна провела целый день в делах, запершись с управляющим в кабинете, сверяя счета, проверяя амбарные книги и подсчитывая будущие доходы. Была назначена условная сумма, которую управляющий вышлет хозяйке, за вычетом, разумеется, его жалованья. Уговорились о постоянной переписке, чтобы держать помещицу в центре всех событий и дел, творящихся в Приютино. Оставалось уповать на совесть управляющего, который, впрочем, как все немцы, был по-своему точен и педантичен. Он делал все, от него зависящее, крестьяне его побаивались и уважали.
Дети загрустили. Они слонялись без дела по дому, мешались под ногами, и никак не хотели поверить, что покидают родное Приютино на столь долгий срок. Игры не ладились, книжки казались скучными, нитки путались в канве. Одна тетушка невозмутимо восседала за карточным столиком и раскладывала пасьянс. Она не собиралась никуда ехать, решив остаться здесь на зиму. Лизавета Сергеевна была ей весьма признательна: все же хоть какой-то надзор за усадьбой, да и дворня будет меньше воровать. По первопутку пойдут обозы в Москву с провизией и всякими припасами, чтобы в городе лишнее не тратить на охотный ряд. Тетушка обещалась проследить, чтобы отправлялось все доброе и свежее, а заготовки делались по нужной рецептуре.
В деревенской кузне ковали лошадей и чинили экипажи, готовя их к долгому переезду. Тимошка следил, чтобы лошади выпасались. Как следует, сам набивал мешки с сеном. Но в последний момент было решено все же ехать на почтовых, а не на своих, иначе бы тащились дней пять. Так же можно было обернуться и за двое, если повезет.
Одним словом, в доме все было вверх дном. Укладывались вещи, необходимые в Москве, готовилась провизия на долгую дорогу, дорожные платья, зонтики, плащи, тюфяки и прочая. Погода обещалась сухой и солнечной, но кто знает?..
Кроме тетушки, пожалуй, только Мещерский еще был чужд суеты. В последние дни он подолгу гулял в лесу, исчезая сразу после завтрака, иногда не являясь даже на обед. Все отметили его тяготение к одиночеству и чрезмерную грусть в лице. Петя с сожалением оставил все попытки разделить его досуг и занялся катанием по озеру на лодке.
Лизавета Сергеевна одна понимала, что происходит с Мещерским. Последняя размолвка нанесла ощутимый урон их отношениям. Nikolas избегал встречаться с дамой и очевидно страдал. Она понимала это, но не знала, как исправить положение, решив отдаться в руки судьбы. Судьба же распорядилась по-своему, не без жестокости.