Пришлось подчиниться. Решили стать на дневку, пока окончательно не рассвело. Начали успешно рассредоточиваться. Четыре боевых машины расположились по одну сторону шоссе, отъехав от него сколько позволяла лесная тропа, три другие и гаубица – по другую. Поровну, на две группы, разбили и остальные автомашины.
Едва освободили проезжую часть, как показалась танковая колонна. Грохоча и лязгая, натужно гудя моторами, в облаке пыли она двигалась гигантской стальной гусеницей, тяжелой и грозной.
Танки шли на полной скорости, один за другим, соблюдая дистанцию, задрав кверху длинные стволы пушек, чем-то похожие на хоботы слонов, и земля натужно дрожала под их тяжестью.
После короткого отдыха на дневном привале началась обычная работа. Водители осматривали свои машины, заглядывали в моторы, заправлялись горючим. Повара готовили обед на полевой кухне. А расчеты боевых машин хлопотали около установок. В каждый расчет входил командир, наводчик, пять заряжающих и подносчиков.
Сняв чехлы, бойцы учились выполнять команды, подносить снаряды, заряжать установки, прицеливаться, выносить и устанавливать пульт управления. На каждой машине стояли артиллерийские прицелы – единственный прибор, оставшийся от прежней артиллерии. Он вселял уверенность, поскольку был привычным и понятным, что стрельбы пройдут гладко и точно.
Конструктор, военный инженер Шитов, подготовил исходные данные для стрельбы ракетами, произведя перерасчет артиллерийских таблиц. Эти таблицы вручную размножили в семи экземплярах и дали каждому командиру боевой машины.
У гаубицы был свой боевой расчет, и солдаты-пушкари снисходительно поглядывали на новоявленных ракетчиков. Командир орудия, сержант с пышными пшеничными усами, самодовольно посмеивался и приговаривал:
– Еще не знаем, что там у вас получится и куды полетят ракеты, а наша старушка-гаубица не подкачает!
Вдруг послышался незнакомый, прерывистый гул самолета, который быстро нарастал.
– Воздух! – раздалась команда дежурных. – Воздух!
Над лесом, медленно снижаясь, закружил немецкий самолет. Воины батареи впервые видели вражескую крылатую машину. Они еще не знали, что это самолет-разведчик, что он с высоты высматривает цели. Кто-то из бойцов не удержался и начал стрелять по самолету из винтовки. Дурной пример оказался заразительным. Многим захотелось проявить геройство, сбить вражескую птицу. Защелкали винтовочные выстрелы, хлестнули в небо автоматными очередями. Кто-то радостно закричал:
– Подбили! Подбили!
Самолет, выпуская тонкую струйку дымка, может быть, даже специально газанув, пошел на новый заход.
– Прекратить! – кричал, матерясь, капитан Флеров. – Прекратить пальбу!
Он выбил из рук у одного солдата винтовку, вырвал у другого автомат. Бойцы недоуменно смотрели на рассерженного командира, не понимая причины его недовольства: они ж стреляли по немецкому самолету, а не по своему!
– Прекратить немедленно стрельбу!
Самолет, сделав круг над лесом, удалился. Бойцы с грустью смотрели ему в след, откровенно недоумевая и сожалея о том, что капитан не дал им сбить немца. Но они еще больше стали недоумевать, когда раздался тревожный сигнал горниста:
«По машинам! Выступаем!»
Чертыхаясь и плюясь, бойцы торопливо натягивали брезент, закрывали установки, шофера заводили моторы. Капитан Флеров приказал всей батареи сняться с дневки и срочно перебазироваться на новое место.
На шоссе не выезжали, двигались по заброшенной лесной дороге, не двигались, а плелись шагом. Но все же успели отъехать на несколько километров, когда с неба донесся гул моторов. Тройка легких бомбардировщиков закружила над тем местом, где еще недавно располагалась на дневку автоколонна, и самолеты по очереди пикировали вниз, прицельно сбрасывая бомбы... Только теперь стала понятна бойцам причина внезапного гнева капитана. Своими выстрелами они демаскировали дневку, подвергали опасности секретное оружие.
Флеров приказал выстроиться всей батарее. Молча прошелся вдоль строя, раз, другой. Все ждали грозы, виновные – наказания.
– На первый раз своей властью прощаю нарушителей, – произнес сухо и твердо. – Но в следующий раз каждый, кто осмелится нарушить приказ, пойдет под трибунал!
Глава двенадцатая
От лесного озера веяло прохладой. Сквозь стволы деревьев темная вода тускло отсвечивала и скорее напоминала по виду густую нефть, нежели привычную влагу. Далекие звезды отражались в глубине и тихо мерцали.
– Дошли, кажись, – сказал тихо Силиков, шагавший впереди.
– Людьми тут и не пахнет, – произнес Ляхонович, вслушиваясь в тишину, потом добавил: – Может, никто из наших из того пекла, кроме нас, и не вырвался. А задерживаться тут, лейтенант, очень даже опасно.
– Знаю, – ответил Закомолдин, думая о том, как и с какой стороны удобнее обойти озеро.
Силиков тем временем подошел к берегу, опустился на корточки, приложил ладони ко рту и закрякал селезнем. Он подавал условный сигнал, знакомый лишь пограничникам отряда, зная, что, если по близости есть свои, Неклюдов или кто другой из его группы наверняка отзовутся.
Тут же откуда-то справа ответно закрякала утка.
Силиков улыбнулся в темноте и по голосу угадал.
– Кажется, Чернов, товарищ лейтенант. Только он так хрипло крякает.
Силиков не ошибся. Треснула ветка, другая, с шумом раздвигая кусты, приблизилась тень. В темноте, напрягая зрение, бойцы узнали и Чернова. Тот был один.
– Ты что же прешь напролом? – встретил его сердитым вопросом Ляхонович. – А вдруг тут немцы, а не свои?
– Я вас давно заприметил, когда еще вы к озеру только подходили. Думал, что немцы, притаился. А Силиков как подал сигнал, сразу в душе потеплело, – в голосе Чернова звучало откровенное волнение. – Значит, думаю, подфартило, не один я в живых остался. Лейтенант с вами?
– С нами. Тут он.
– Вижу.
Громкий и резкий голос у Чернова, казалось, был слышен и на другом берегу. Ляхонович не удержался и шикнул на него:
– Не ори ты! Тише разве не можешь?
– Так я и так тихо говорю, – беззлобно отозвался Чернов.
Он подошел к Закомолдину. В темноте было видно, что одежда на пограничнике порвана во многих местах, словно его покрутили через гигантскую мясорубку, и был он без оружия. Даже не верилось, что этот исполнительный и дисциплинированный боец, трудолюбивый стойкий воин вдруг сможет оказаться без своего оружия. Бросил он его или потерял?
– Где остальные? – в упор спросил Закомолдин, стараясь побороть в себе вспыхнувшую неприязнь к этому человеку.
– Нет никого больше, – тихо и виновато ответил тот.
– И сержанта?
– И его тоже...
Закомолдин помнил, как сержант Неклюдов именно его, Чернова, назвал одним из первых кандидатов в свою группу, обещая устроить «тарарам на всю округу». И действительно они его устроили. Ценой своей жизни. Кто бы мог об этом заранее предположить? Закомолдин даже не попрощался с Неклюдовым, не сказал ни слова напутствия, лишь проводил долгим взглядом. Они ушли в ночь, к складу, уверенные в своей удаче, даже и не подозревая, что идут к своей смерти, что она уже касалась их мрачной тенью.
И все же Закомолдин никак не хотел верить в гибель Неклюдова, всем существом противился такой жуткой несправедливости, хотя за эти недели он хорошо успел узнать, что война беспощадна ко всякому, что она удивительно слепа к людям, изменчиво капризна и не всегда по заслугам распоряжается человеческими судьбами. Горечь от этой, казалось ему, нелепой утраты не давала покоя и щемящей болью проникала в глубину сердца, заставляя опять и опять сопоставлять и прокручивать в памяти прожитые часы, ища крохотные зацепки, дававшие возможность воспротивиться коварным силам обстоятельств, и он не находил их. Уничтожение склада не радовало. Стольких хороших людей лейтенант уже потерял навсегда за это короткое время войны; казалось, что мог бы и свыкнуться с потерями и их неизбежностью, но вот привыкнуть-то он никак и не мог, не получалось такое привыкание, поскольку оно было противоестественно всему его человеческому существу.
– В последний момент сержант передумал и никому не дал кусачек, решил пойти первым. Он еще сказал, что лучше его никто из нас проволоку не пройдет, а он сделает проходы тихо и чисто, – рассказывал Чернов, шагая рядом с Закомолдиным. – А меня оставил в хвосте, чтоб прикрыл их огнем, в случае чего...
Сам Чернов устроился в кустах на краю оврага, что пролегал вдоль колючей проволоки. Он видел, как мелькнули две тени и скрылись в кустарнике. Потом чутким ухом пограничника, привыкшего находиться в засаде и слушать ночь, уловил легкие, еле слышные звуки и по ним определил, что пройдена первая линия колючей ограды, вторая, третья... Мысленно Чернов был с товарищами, представлял себе, как они проползли под проволокой, подбирались к складу, и откровенно им завидовал, поскольку изнывал от томления в груди, надсадного желания закурить, а там, за проволочной заградой, как ему казалось, нагромождены ящики с табаком и сигаретами.
Из ночной темноты Чернов вдруг услышал какой-то странный звук, короткий приглушенный вскрик. Мгновенно радостно подумал, что Неклюдов с напарником уложили часового. Но тут бешено залаяла собака, за ней вторая, донесся шум борьбы и, не успел Чернов что-либо подумать и оказать подмогу своим, как предательски бабахнул гулкий винтовочный выстрел. Сейчас же с вышки метнулся луч прожектора, за ним второй, прорезая желтым светом ночь. В темное небо, шипя змеями, взлетели ракеты, заливая все вокруг неестественно ярким холодным светом. А с вышки ударил очередью пулемет, ему вторил второй с другой вышки. Чернов видел, как трассирующие пули скрещивались в том месте, где должны были находиться Неклюдов с напарником.
Тогда Чернов стеганул из автомата по ближайшей вышке. Он открывался и, привлекая огонь на себя, надеялся помочь Неклюдову, прикрыть их отход. Чернов, меняя позиции, бил короткими очередями. С патронами было туго, всего два рожка, и он экономил. Он ждал развязки, ждал дальнейших событий. Шли томительные минуты, а в самом складе никаких звуков.