Молча смотрит. Жди беды!
Небо обернётся
В серо-голубое.
Скатится скупая слеза
И обернётся тобою
Священная эта весна.
Я прожил яростную жизнь.
Мне есть, что вспомнить, с чем проститься.
Есть для кого жестоким быть
И с кем, быть может, помириться.
Я не гнушался подбирать
С земли еду, ведь знал и голод.
Всю жизнь учился понимать
И вот познал – жару и холод.
Я часто в небеса смотрел
В надежде выглядеть прощенье.
Страдал, метался, но сумел
Преодолеть в себе смущенье.
Перед людьми я честен был,
Закрыл долги, не все, конечно.
И если что-то вдруг забыл,
Прошу простить, я каюсь – грешен.
Всё жду… Смеются злые дети,
Не ведом им покой и страх,
А я боюсь всего на свете.
Боюсь, быть может, я – дурак?
А, может нет. И в сумрак ночи
Летит не вопль, нет – призыв:
Коль суждено еще пожить,
Так дайте мне двужильной мочи.
С той войны вы вернётесь, конечно, домой.
Все вернётесь: живые, весёлые.
Мамы тихо всплакнут, прикрываясь рукой -
Все женаты и все новосёлы вы…
Где, родная, предел материнской любви?
Нет его, слышишь – нету предела!
И когда умирают и тонут в крови
Дети, матери стонут над телом.
Только тут неуместна, немыслима скорбь -
Всем героям поётся Осанна!
Всем живым. Ну а тем, кто действительно мёртв,
Это, знаешь, немыслимо странно.
Как будто с неба заглянула
В пещеру полная Луна
И угли медленно раздула,
И разговоры завела…
Безумен, кто, поймавши ветер,
Его пытается унять:
И паруса, увы, поднять,
И якорь бросить. Тот на свете
Забавней спящего кота -
Среди мышей, усами в миске.
Такому каждый путь – неблизкий
И окружает суета
Его повсюду. Запах моря
Всё явственней и всё острей
И ветер, пойманный, свежей.
Нет ни страданий, нет и горя.
Танцует Будда в тишине.
Я бы мог тобой гордиться, рисовать твоё лицо,
Перед дверью суетиться или пить с твоим отцом.
Серенады под балконом мог бы точно выводить
И стихи, стихи с поклоном мог бы запросто бубнить.
Долго б я искал размеры пальца, чтобы купить кольцо.
Непременно в платье белом ты стояла б под венцом.
Я б тебе такую сказку на ночь точно б рассказал:
И с зачином, и с развязкой – до утра бы дом не спал.
Я бы мог запечатлиться поцелуем на челе…
Вот куда ты, словно птица, упорхнула на метле?
Не помню, как давно живу,
Грехи меняя на молитвы
И позабыта радость битвы
Давным-давно. Я не зову
Прелестниц дикими ночами.
Не льётся больше в глотку хмель
И холодна моя постель -
Другими я влеком вещами.
Мне скучен споров стал угар,
Не тянет больше оторваться
От суеты, от неги, братцы…
И – чтоб раздолье, что б пожар!
Далёких странствий тёплый ветер
Не трогает моё лицо.
Да Бог бы с ним. Я стал отцом,
Единственным на целом свете.
Прошли и радость, и печаль.
Настали тихие заботы
Родительской ночной работы
Без перспективы мчаться вдаль.
Хотя когда устало прячешь
Ты от меня себя в себе,
Я благодарен тем судьбе,
Что ты уже, мой друг, не плачешь.
И нет вопросов у тебя
Про смысл жизни человечьей.
Ты будто заглянула в вечность
И обомлела вся, любя.
Рождаясь в детях вновь и снова,
Не видишь счастия иного,
Чем жить для них и умереть,
Когда придёт пора смотреть
На буйство трав не сверху вниз,
А снизу вверх. Но ты грустишь.
Ты вновь вернулась к изначалью,
Где ревностию и печалью
Ты не сыта, но просто спишь.
А я смотрю на это царство,
Не горд, не весел, не уныл,
Зато страданья позабыл,
И боль, и низкое коварство.
Так что же делать нынче нам?
Каким рассветом вдохновляться,
Куда бежать и где стоять,
Где требовать, где умолять,
Где молча плакать, где смеяться
И что ответить дуракам?
За стеною дождя – даль,
Заповедная, недоступная.
За стеной дождя – враг,
Тот, которого бьём сутками.
За стеною дождя – мать.
Ждёт меня и, наверное, молится.
Нет, нельзя мне сейчас умирать,
Мне б дойти до родимой околицы.
За стеною дождя – мир,
Отнятый без зазрения совести.
Нам бы надо его вернуть,
Дочитав наших жизней повести.
За стеною дождя – миг
Между выстрелом и попаданием.
Это целая вечность, крик
Перед летним солнцестоянием.
За стеною дождя – дом,
Где-то там, далеко за вёснами,
А зима рядом с нами, тут -
Под великими вечными соснами.
На коленях спит АКМ,
Ждёт побудки затвор. Не курится.
«Точно знаю, я стану кем,
Мама, шапку надев на улице…».
Небо хмурится.
Нервно курится.
Дождь заплакал на мой пиджак.
Лето.
Вечером мокнет улица.
Дверь открытая… Это знак.
Ты – прохожая.
Мимо катится
В дорогущем своём авто
Кто-то милая в легком платьице,
Рядом чинно сидит никто.
Говорю тебе.
Нет, не слышится
Голос ласковый, но не мой.
В этом городе вольно дышится
И уютно мне здесь.
С тобой.
Русские воины,
Вечным огнём
В душу людскую вы строго заглянете.
Вы уже встали,
Мы тоже встаём
В строй, что несильно, похоже, растянется.
Русские воины,
Жены всплакнут,
Ну а потом очень быстро одёрнутся:
Радость – живым,
А предателям – кнут.
Тем, кто погиб – бесконечная вольница.
Если ты хоть одну женщину в своей жизни
сделал счастливой, жизнь прожита не зря.
Последняя метель зимы.
Окно в снегу, и он не тает.
Шаги и вздохи – это мы И наша музыка играет.
Пойду-ка в церковь, постою.
Снаружи ветер лихо свищет,
Разбойный ветер – помолюсь,
Чтоб не нашёл того, что ищет.
Я тут пред образами наг
И беззащитен пред святыми.
Мне ведом страх, но не унынье,
Хоть иногда – такой дурак…
И злоба чёрною волною
Нет-нет да с верхом накрывает,
Но всё же чаще так бывает,
Что разливается покой.
По жилам дрожь бежит благая,
Шаги легки, я твёрдо знаю,
Что Бог – со мною, Он – со мной.
И тихо так, не слышно звука
Через оконца в жизнь мою,
Ни ветерка, ни вздоха, стука…
Пойду-ка в церковь, постою.
Дождь. Москва. Я иду по улице.
Ветер джазом хамит в лицо.
Не привык я, мой друг, сутулиться.
Обручальное снял кольцо.
Мне сегодня свободы надобно
Отхлебнуть да туда успеть,
Где дробится изогнутой радугой
Белый цвет – чтоб сплясать и спеть.
Я никогда не устану
И никогда не умру.
Если надо – восстану
И непременно приду:
Говорить за тебя,
Стоять за тебя,
Верить в тебя,
Боготворить тебя.
Я знаю, что придет рассвет:
Отступит боль, увижу цвет.
Пройдет печаль, настанет лето -
Я расскажу тебе об этом.
И за руку возьму, волнуясь,
Чтоб ты пошла сейчас к себе,
Не позабыла бы, целуясь,