За те три дня, что мы были в Копенгагене, — научный руководитель «Богатыря» академик Сикоморский делал доклад в местном Королевском географическом обществе, — я раза четыре проходил по тому мосту, замедляя ход, и посматривал на заброшенное строение. И всегда щемящее чувство детства — будто наяву увидал кем-то забытую, стократно увеличенную игрушечную железную дорогу — охватывало меня. Нет, только не подумайте, что все напоминало обычную детскую, пионерскую дорогу — это была настоящая дорога с настоящей станцией, только почему-то оставленная много-много лет назад.
На пятый раз я не выдержал. Было уже темно, вокзальчик выделялся черным силуэтом на более жидкой темноте неба, а на перроне, казалось, горела заблудившаяся лампочка. Я перешел мост, перелез через чугунное ограждение и по заросшему склону, приятно пахнущему полынью и бурьяном, спустился к рельсам. Повсюду, где бы ты ни находился в Копенгагене, да и во всей Дании, чувствуется чуть рассеянный морской воздух потому, что, повторяю, где бы ты ни был, в любой дальней точке страны, нельзя удалиться от моря более чем на пятьдесят два километра — настолько невелика страна и так сильно изрезаны ее берега. Здесь, в низине, между откосами, чувствовался морской туман своей свежей солоноватой сыростью на губах и руках, и если глядеть на ту сиротливую лампочку, мерцающую мягким световым шаром вдали на перроне, то можно было увидеть и сам туман — он влажно висел, мне по шею, белесо-фиолетовой, чуть подсиненной зыбкой плоскостью до самого вокзальчика.
Почти невесомо, ни разу не споткнувшись о шпалы, я подошел и поднялся по ступенькам, вылезая из тумана, как из воды, на платформу с причудливыми, похожими на металлические цветы фонарями. Лишь один из них светился вполнакала, причем за стеклом не было видно лампы, лишь слабо клубилось что-то напоминающее газ. Мимо зеленых скамеек — даже в темноте чувствовалось, что они зеленые, — я подошел к невысокому железному столбику, сработанному под користое дерево с отпиленными сучками; на столбике был укреплен медный колокол с веревочкой — он отсвечивал старым золотом от фонаря… Мне по-мальчишески захотелось дернуть за язычок, но не стал. Я почему-то знал: еще не время. Так, при посещении замка Кронборг, где когда-то жил Гамлет, я вежливо спросил у смотрителя, покажут ли нам знаменитую тень отца датского принца. Мне так же вежливо ответили, что еще не время.
В вокзальчике были распахнуты двери с молочными узорными стеклами, и внутри было полусветло, как на раннем рассвете, хотя нигде тоже не было видно никаких ламп. Я прошел вдоль молчаливых касс и пустынного буфета, кругло посвечивающего мраморными столиками и красноватым прилавком. По дырчатым, в виде виньеток и растений, чугунным ступенькам я поднялся во второй этаж. Здесь находился зальчик ожидания — изогнутые скамейки и кожаные кресла, у которых, несмотря на старинность, был какой-то вокзальный облик.
В кирпичной стене зияла холодная чернота просторного камина, похожего на маленькие ворота. Я приблизился к нему, в горле внезапно запершило от резкого запаха сажи, и я приглушенно кашлянул. В ответ кто-то гулко откашлялся где-то вверху, в дымоходе. У меня захолонуло сердце. Робко перешагнув через решетку, я заглянул в трубу. Чьи-то черные ноги мелькнули на звездном небе — я застал последний миг, когда какой-то человек выбрался из трубы на крышу!..
Стало страшно, как в давнишнем детстве или во сне: хочешь вскрикнуть от испуга, а не можешь, будто онемел. Не знаю почему, но вдруг захотелось его выследить. Конечно, в трубу я не полез — там не за что ухватиться, — а легко побежал (давно я так не бегал!) по лестнице к чердаку. Я был уверен, что дверь туда открыта.
Она была открыта.
Чердак освещался тем же полусветом, как и весь вокзальчик. Чего тут только не хранилось! Деревянные коняшки-качалки и зимние санки; фарфоровые слоны величиной с хорошего сенбернара; большие, взрослой вышины, оловянные солдатики в медвежьих папахах — таких, только живых, гвардейцев я видел при смене караула у королевского дворца в нескольких кварталах отсюда; высокие усатые злодеи из папье-маше с кривыми ножами за поясом; важные короли, спесивые королевы, капризные принцессы, модницы-фрейлены, сверкающие латами рыцари, пестрые карлики, горбатые нищенки, уродливые колдуньи, надменные волшебники, спесивые чиновники в цилиндрах, веселые мальчики и девочки — деревянные, стеклянные, жестяные, гипсовые фигуры. И даже елка стояла с пыльными разноцветными шариками, лучистыми звездами, хвостатыми хлопушками и звонкими колокольчиками, а рядом — Дед Мороз, Санта Клаус, или как там его еще, со своей красавицей внучкой. А уж всяких игрушек — не перечесть: кованые раскрытые сундуки с разными зверятами, барабанами, трубами, саблями, ружьями, куклами!.. Глаза разбегались, словно одновременно смотрели во все стороны.
Вверху, на крыше, послышались осторожные шаги. Я опомнился, вооружился деревянной саблей и, опасливо пробравшись сквозь шайку усатых злодеев, робко высунулся в раскрытое чердачное окно.
И чуть не попятился. Я сразу узнал его.
В черном цилиндре, с растопыренной железной метелкой в одной руке и ядром на веревке — в другой, он во весь рост стоял на печной трубе и оглядывался вокруг.
Трубочист!
Вот он посмотрел на меня и… весело помахал рукой. Я засмеялся, тоже махнул и вдруг задел незаметный медный колокольчик, висевший под верхней перекладиной окна (теперь-то я понимаю, висел он там нарочно до поры до времени). Колокольчик тонко звякнул и зазвонил живей, живей! В ответ серьезно откликнулся колокол с перрона. Он прозвонил тоже несколько раз, не шуточно — упорно и призывно.
Снизу донесся общий вокзальный шум, какой бывает на любой станции, слитый из шарканья ног, беспокойных голосов пассажиров, отрывистых возгласов носильщиков, скрипа чемоданов, повизгивания тележек… Я, сломя голову, будто боясь опоздать на поезд, бросился вниз. Помнится, вроде бы по-прежнему никого не было ни в зальчике ожидания, ни в буфете, но я странно слышал и торопливые голоса, и поспешные шаги, и шум отодвигаемых кресел, и звон монет на прилавке, и суету у касс… В спешке я сунул в ближайшее кассовое окошко монетку, вернее, памятный никелиевый кругляшок с отчеканенным профилем датского сказочника и как бы с нимбом из юбилейных дат вокруг его головы — и получил синий зубчатый билетик.
Выскочил на перрон. Мощным паром отгоняя туман, подходил, ведя за собой коротенькие вагоны с островерхими вентиляционными шляпками на крышах, пузатый, сверкающий черным, на больших красных колесах и с высокой трубой, огнедышащий, клокочущий от своей силы, паровоз.
Туман спустился за ним и поднялся до половины вагонных окон. Вот поезд, тормозя, стал; ощупью найдя ступеньки и ручку, я влетел в вагон и, хотя места еще были свободны, побежал по всему поезду, хлопая дверьми в тамбурах и разыскивая местечко получше.
Все вагоны были общие, без перегородок и купе. Лакированные скамейки, деревянные прутьевые полки для багажа и привинченные к стенам вешалки для верхней одежды.
Только я сел, конечно же, у окна в первом за паровозом вагоне, как, суетясь полезли пассажиры. Многих — правда, только в виде большущих игрушек — я видел перед этим на вокзальном чердаке, но иных встретил не то чтобы впервые, а как бы подзабытыми. Ворчливо прошел не иначе китайский император в своем восточном драгоценном облачении, за полами развевающегося халата еле поспевала многочисленная свита — живые китайские болванчики с крупными головами и тонкими шеями. Проследовала группа средневековых музыкантов, поднимая над головами свои хрупкие лютни, дудки, бубны и тамбурины. Юркие пажи несли связки книг и клетки с птицами; я заметил серенького соловья (курского?), который, несмотря на сутолоку, заливался пением, точно был один и в роще; в одной из клеток тащили какого-то гадкого утенка, он был явно напуган и все пытался крикнуть гордо, по-лебединому; пронесли и важного ученого попугая, ворчащего себе под нос: «Крибле, крабле, бумс!..»
Забыв про все на свете, я смотрел на пассажиров.
Чинно шли наглухо застегнутые бюргеры с саквояжами, старухи с лорнетами, дамы в кринолинах, гвардейцы в медвежьих папахах, домовые в ночных колпаках с мисками каши под мышкой… Прошаркала безобразная ведьма — нижняя губа у нее висела до самой груди, а в руках была изогнутая колба, в которой что-то пылало и булькало. Изящно проплыла принцесса, любуясь горошинкой на ладони, как драгоценной жемчужиной. Пум-пум-пум… протопали три огромные собаки, одна другой больше, у первой глаза величиной с чайные чашки, у второй — с мельничные колеса, у третьей каждый глаз со старинную Круглую башню в Копенгагене. А за ними шагал солдат, на ходу высекая искры огнивом и пытаясь прикурить трубочку. Прошествовала, обдав ледяным холодом, красивая и неприятная особа в короне из сверкающих сосулек. Гоня кудрявых барашков, легко пробежала голоногая пастушка в венке из полевых колокольчиков.
Я не знал, что и думать про этих занятых пассажиров. А потом успокоился: ну, конечно же, это переодетые и загримированные артисты и циркачи со своими дрессированными животными и птицами и все мы сейчас поедем на какое-то необыкновенное представление. Но четко я не был уверен. Что-то смутно шевелилось в памяти, казалось, вот-вот вспомню и сразу все-все пойму!..
Мне было тревожно. Напротив меня, на нескольких скамейках подряд, уселась шайка усатых злодеев во главе с маленькой разбойницей. Она сверлила взглядом мое обручальное кольцо; оно почему-то стало необычайно свободным и приходилось все время подгибать палец, чтоб не слетело, — я на всякий случай спрятал кольцо в карман. Разбойница лишь насмешливо хмыкнула.
Как я обрадовался, когда рядом со мной вдруг уселся трубочист! Не знаю, был ли он тем самым, которого я видел с чердака, — все они на одно чумазое лицо. Он подмигнул мне голубым глазом с белоснежным краешком белка, я тут же подмигнул в ответ. Мы оба рассмеялись.
Пассажиры продолжали прибывать. Прошел странный молодой человек. Близорукий и рассеянный, он все время натыкался на скамейки, но уверенно держал курс на принцессу в уголке вагона.