Внезапно в номере послышались звон стекла, какой-то треск, шум. Тамара и Витя с разбегу что есть силы ударили плечами в дверь и рухнули, своротив ее с петель.
Поздно. Побег!
За сорванными жалюзи и выставленным окном уже опускалась выдвижная площадка ремонтной машины — на ней, как на капитанском мостике, стояли Юрка и Лена.
— Убежать от Лучшей подруги… — еле вымолвила Тамара.
— Я же его Лучший друг… — пробормотал Витя.
— Какое упрямство… Стойте! — опомнясь, кинулась вперед, чуть не выпав из окна, Тамара.
К «налетчикам» из глубины двора вовсю спешили дюжие вахтеры. Опускать площадку до конца было некогда, ремонтная машина резко рванула прочь. Лена схватилась за поручень. Юрка не успел, его сорвало с площадки. Но едва он коснулся ногами земли, как тут же нагнал машину. Влез в кузов, быстро взобрался по выдвижной трубе и снова встал рядом с Леной. Затем вынул из кармана большое красное яблоко, потер о куртку и дал ей. Она разломила пополам и поделилась с ним.
Ветер трепал их волосы, развевал одежду, они плыли в голубом небе, как знаменитая скульптура Мухиной «Рабочий и колхозница». Только в руках у них было не по серпу и молоту, а по половинке спелого яблока.
Тамара и Витя выскочили на дорогу и остановили грузовик, доверху заполненный пустой посудой.
— Стойте!.. Остановитесь, безумцы! — кричали они вслед беглецам, мчась за ними с веселым колокольным перезвоном.
Опустим подробности. Беглецы оторвались-таки от погони.
Очевидцы утверждали, что двое, высокая девушка и невысокий паренек, чуть ли не в последнюю секунду вскочили на автовокзале в отходящий автобус-экспресс «Ялта — аэропорт». Дальше их следы терялись.
Но в симферопольском аэропорту диспетчер вдруг припомнила «странную пару».
— Вроде вас, — усмехнулась она. — Они уже улетели.
— Куда? — спросила лучшая подруга.
— По-моему, в Москву.
Проверили по спискам пассажиров. Так и есть.
— В Москву-то зачем? — обернулась Тамара к Вите.
— Догадываюсь, — буркнул он. — Оттуда открыты пути на все пять континентов.
— Ты думаешь, что… — Она осеклась.
— Не думаю. Теперь уверен.
— Но… вдвоем?!
— Не одному же.
И они медленно пошли к выходу. Диспетчер насмешливо смотрела на них, они обернулись и ускорили шаг.
…На снежный аэродром метеостанции «Южный полюс-17» сел очередной самолет полярной авиации. Кроме грузов, он доставил еще и двух пассажиров.
Юрка и Лена проверяли показания приборов, стоящих в снегу на распорках, и гадали, кто бы это мог прилететь. Может, артисты или поэты? Давно гостей не было. Юрка приставил варежку козырьком к глазам. От самолета к ним смешно бежали два закутанных человека. Один выше, другой ниже.
Неужели?..
Да, это были Тамара и Витя. Юрка резко шагнул им навстречу:
— Что вам от нас надо?
— Вы за нами? — попятилась Лена.
— Мы — к вам! Нас там замучили… — Тамара взяла Витю за руку и нежно посмотрела на него. — Ведь мы…
Он широко улыбнулся.
— А я, оказалось, не однолюб, а двулюб. Лена с Юркой изумленно переглянулись.
Из-за ближних торосов удивленно глазели на всех них одноростовые «семейные» пары пингвинов.
Витя обиженно махнул рукой:
— Кыш!
…Этими словами Валерий Ураганов и закончил удивительную историю о тех, кто влюбляется не там, где надо, не так, как положено, совсем не вовремя, и даже не в тех, в кого следует.
Когда Валерий умолк, мы вдруг заметили, что в предбаннике нет кучерявого детины Глеба. Исчез. Так сказать, незаметно удрал по-русски.
— Даже не забыл одеться, — сказал толстяк Федор. В следующий банный день Глеб признался:
— Послушал я, послушал Валерика, и помчался свою жену искать. Еле нашел — у ее мамы. Помирились, уломал, — сиял он. — Поучительный пример!
Это заставило меня задуматься. Если уж на Глеба так подействовало… В назидание другим и пришлось записать по памяти рассказ водолаза. Правильно заявила бухгалтер детского сада, что на свою Лейли каждый должен смотреть глазами Межнуна. Или Меджнуна — не столь важно.
1988
ЭПИЛОГЗаключительная история Ураганова
Как ни жаль, Дорогой читатель, а подошло время расставаться. Бог знает, когда еще свидимся. И свидимся ли? Хорошо бы, не в «Матросской тишине», на пребывание в которой я, кстати, как бывший матрос, имею законное право. А вообще-то для водолазов надо строить подводные тюрьмы. Но такие рассуждения могут завести далеко: шахтерам тогда подавай подземные тюрьмы, газовикам — газовые камеры, металлургам — остывшие доменные печи, оркестрантам — глубокие оркестровые ямы… И так далее.
Предвижу ваш коварный вопрос о работниках лесного хозяйства. Такого вопроса нет! С ними давно разобрались. Лесоповал есть лесоповал. Уж он-то не меняется ни в какие времена.
Ну вот, опять, как всегда, отвлекся. Но лучше отвлекаться, чем привлекаться.
А потянуло меня к этой малоприятной теме известно почему. Как вы знаете, наш «Богатырь» приписан к Черноморскому пароходству. Однако, исконно татарский, русский Крым теперь второй раз отошел к Украине. Украинцев я, честно скажу, без уверток, очень уважаю, а иных попросту люблю. Мои собственные дети — на четверть украинцы, потому что моя жена, москвичка Ира, как оказалось, — наполовину хохлушка, хоть и по паспорту русская. Собственно, по паспорту все мы — русские.
Особенно много русских среди известных исторических мореплавателей: Беринг, Крузенштерн, Беллинсгаузен, Миклухо-Маклай, Врангель, Шмидт, наш академик Сикоморский и боцман Нестерчук. Хотя нет: Нестерчук — украинец, тут я, признаюсь, хватил лишку. Да еще какой украинец, выяснилось, — почище Леси Украинки!
С ним, Нестерчуком, вообще беда. Я ему как-то гордо заявил, когда началась неразбериха с черноморцами:
— Севастополь — колыбель российского флота, а не колыска украинского!
А он меня спрашивает:
— Что такое колыска? — Родного языка до сих пор не знает, потому что всю жизнь среди вражеских москалей в Москве прожил. — Люлька, что ли?
Скажет тоже… Люлька — это, по-моему, любимая курительная трубка, которая погубила Тараса Бульбу. Он ее потерял при кровавом набеге на Польшу, вернулся искать, тут-то ляхи его и схватили ни за что, ни про что. Помню, я заливался в школе горючими слезами, когда наша русская учительница, тоже рыдая, читала вслух, как Бульбу поджаривали на костре. Такое мог сочинить только наш гениальный писатель Гоголь, Николай Васильевич, в свое время присягнувший русской армии, несмотря на ссылку.
После моего вразумления боцман вконец запутался и наморщил лоб одной, но глубоченной — можно сказать, бездонной, — морщиной:
— А кто такие ляхи?
— Лихие люди, — отвечаю. — Поляки. Те самые, от которых вы быстренько переметнулись к нам, когда вас исторически поприжали.
— Без тебя знаю, — обиделся он. — Об этом в Киеве написано на подстаменте, — так и сказал: на «подстаменте», — Богдана Хмельницкого. — И насел на меня: — Не юли, юла юльная! Так ты собираешься принимать нашу украинскую присягу или нет?
С той присяги, как только «Богатырь» сдуру бросил якорь в Ялтинском порту, и начались мои мытарства. Наш мирный океанографический, научно-исследовательский корабль местные власти почему-то определили как военный. Он, мол, потому годами бороздил мировой океан, что научно исследовал, вернее — прокладывал, курсы для боевых подводных лодок. Тю-тю малина! Вот оно что. А я-то думал…
— Но в таком случае «Богатырь» следует отнести к стратегическим силам СНГ, а не к украинскому флоту, — сразу нашелся я.
— Выкуси, — не полез он за словом в карман, зато вынул из него и показал внушительную фигу. Дулю — по-украински, шиш — по-русски. — Мы — тактические силы, а не стратегические. Подводные лодки, те — да, а мы — нет. Мы — вспомогательные.
Прыткий какой. На одном сале вырос в Москве. Именно про таких Сергей Михалков сказал: «…все наше хаят и бранят, а сало — русское едят».
Короче, украинскую присягу я принимать не стал. Я в тот торжественный момент на дно ушел. Под водой был: текущий ремонт проводил — дело наше такое, водолазное.
Правда, боцман мне текст присяги прямо в скафандр через переговорное устройство диктовал, нагло требуя, чтобы я повторял вслед за ним под водой возвышенные, надводные слова, и угрожал, в противном случае, перекрыть мне кислород: в данном случае — воздушную смесь. Но все-таки не решился. Видать — или слыхать, — побоялся международного осложнения моего организма.
И вот, поскольку я наотрез отказался от чужой присяги, меня тут же списали на берег. На Крымский. И нарочно выдали жалкий остаток жалованья русскими рублями, а не ихними купонами.
Дорого обошелся мне мой патриотизм. За свою верность будущему Андреевскому флагу — его еще не ввели — я мог запросто загнуться с голоду. На рубли там ничего не купишь, разве что можешь внести квартплату. Но квартиры у меня в Крыму не было. Не было у меня и никакого головного убора: ни кепки, ни бескозырки, ни водолазного шлема — даже подаяния не смог бы собирать. Некуда.
Честно говоря, по пути в Россию меня подкармливали купонные путанки — да простит меня моя жена, москвичка Ира, — только они и могли посочувствовать бравому русскому моряку, оказавшемуся в загранке на мели. Как говорится, живи и давай другим. Они мне давали.
Не помню, как добрался я до первого таможенного поста между двумя дружественными славянскими народами. Из одних прощальных обшаривающих объятий меня перебросило в другие — встречающие тесные объятия. Впрочем, я и сам, завидев русскую официальную фуражку, радостно полетел навстречу своим так, что, столкнувшись с нашим таможенником, кубарем покатился с ним в обнимку по земле.
Не оценив моего ликующего пыла и громко обидевшись, он тут же обыскал меня с ног до головы. И, понятно, не только не обнаружил ничего запрещенного ко ввозу, но и вообще ничего. (На предмет вывоза меня уже бесполезно проверила та сторона).