Раньше выбирали передовиков производства. У каждого времени свои герои…
Иллария едва замечает меня. Каждый раз, когда мы сталкиваемся в коридоре, облачко недоумения мелькает на ее лице — она никак не может запомнить такую заурядную личность, как… как… опять забыла! Иллария кивает в ответ, дрогнув кончиками губ, и величественно проплывает мимо. От ее красоты захватывает дух, и в то же время появляется желание побыстрее убраться с дороги и вжаться в стену. Я иногда представляю себе яркую, полную страстей жизнь своей начальницы, такую отличную от моей. О ее любовных романах ходят легенды. Речицкий, еще несколько громких имен… Правда, это не вяжется с ее привычкой засиживаться на работе. Иногда, уходя в восемь или девять, я вижу полоску света, пробивающуюся из-под двери ее кабинета.
А имя? Иллария! Необыкновенное, полное света, звонкое имя. Незаурядное имя для незаурядной личности. «Номен ист омен», — говорили древние. «Имя — судьба». В переводе с латыни «Иллария» значит «светлая» или «радостная», что есть правильно, она именно такая. А мое имя… Елизавета — «весть Бога». Пожимаю плечами — непонятно. Какой должна быть женщина с таким именем? Неброская, не отвлекающая внимание на себя. Принесла весть и — свободна! Хотя, с другой стороны, были же царицы с этим именем…
Моросил невесомый дождь. Похолодало, и меня в легком плащике пробирало до костей. Я мчалась через анфиладу проходных дворов, спотыкаясь на неровностях и трещинах старинного асфальта, к выходу на улицу, где слышался шум машин и человеческие голоса. По инерции я неслась всю дорогу и перевела дух только возле дома.
У моего подъезда на лавочке сидели какие-то люди. Я узнала бабу Капу, ту самую, что могла дать фору репортеру скандальной хроники в вопросах осведомленности как о событиях в нашем микрорайоне, так и во всем мире. Скукожившись от холода, она прижимала к себе жирного кастрированного кота Митяя, но почему-то не уходила домой. Рядом с ней сидела довольно странная пара. Пышная блондинка с длинными волосами, в ярком открытом платье с наброшенной на плечи мужской курткой и в туфлях на босу ногу, и хмуроватый парень, явно моложе ее. На коленях женщины лежал маленький ребенок, завернутый в зеленое одеяло с головой. Мой взгляд зацепился за торчащие рыжеватые колечки волос.
При виде меня баба Капа встрепенулась, потревожив Митяя. Тот раскрыл клыкастую пасть и беззвучно мяукнул.
— А вот и Лизонька! — пропела баба Капа противным голосом, радостно улыбаясь. — Пришла! Я же говорила, сию минуту прибудет.
Женщина с ребенком поднялась с лавочки, напряженно впившись взглядом в мое лицо. Как и баба Капа, она улыбалась, но улыбка ее была неуверенной.
Я остановилась, недоумевая. Эту женщину я видела впервые в жизни.
Она откашлялась, зябко повела плечами и сказала сипловатым голосом:
— А мы уж заждались… Здравствуй, доча!
Глава 10Триумвират-2
Звонок раздался в шесть утра, и капитан Астахов, чертыхаясь сквозь сон, потянулся за трубкой. Он шлепал ладонью по тумбочке, пока телефонный аппарат со страшным грохотом не свалился на пол. Клара тявкнула в ответ, возмущаясь. «Тебя тут только не хватало», — пробурчал капитан. Звонил его непосредственный начальник подполковник Кузнецов Леонид Максимович.
— Это я не вам, товарищ подполковник, — поспешил сказать Коля. — Это я Кларе. Путается тут под ногами… ни свет ни заря.
— Кто рано встает, тому бог дает, — назидательно сказал Кузнецов.
— Ага, — отозвался капитан скептически, — ну, вот встали вы рано, товарищ подполковник, и что хорошего?
— Ничего хорошего, ты прав… Убийство. Запоминай адрес. Космонавтов, семнадцать «А». Во дворе, частный дом.
— Еду, — ответил Коля. Он сполз с кровати и едва не упал, споткнувшись о Клару, лежавшую на своем излюбленном месте — на хозяйских тапочках. — Отдай! — Он попытался вытащить из-под нее обувку. Клара обнажила верхние клыки и издала негромкий рык. — Не понял! — удивился Коля, окончательно просыпаясь. — Ирка! — позвал он. — Подъем! — Он потянул одеяло. — Погуляй сегодня с собакой, будь человеком. У меня труп, Кузнецов звонил. Бегу. Слышишь?
Ирочка притворилась, что спит. А может, и правда спала. Коля с сожалением посмотрел на круглую птичью голову подруги, пестрые перышки на макушке, перевел глаза на будильник…
— Ирка! — позвал снова. — Спишь?
Еще Джером Клапка Джером заметил, что ничто нас так не раздражает, как вид спящего человека, когда мы уже проснулись.
— Ирка! — завопил Коля, окончательно сдергивая с нее одеяло. — Подъем!
Ирочка даже не пошевелилась. Лежала спиной к нему, подогнув коленки, как кузнечик. В короткой маечке. Коля увидел цепочку острых позвонков, тощенькие бедра, хлипкую шейку и только вздохнул. Ирка была трогательна и беззащитна, как эльф. Коля, лишенный всякой романтики, подумал, что Ирка у него все-таки ничего… «Когда спит зубами к стенке» — пришло в голову детское присловье. Необычно растроганный, он рассматривал спящую Ирочку, испытывая раскаяние — накануне вечером он обозвал ее идиоткой. Она поставила на огонь чайник и повисла на телефоне, а чайник распаялся, заполнил дымом всю квартиру и едва не учинил пожар.
Частный дом номер семнадцать «А» по улице Космонавтов был не домом, а целыми хоромами, вписавшимися в глухой «карман» между многоэтажками. Удобно, подумал Коля. Почти центр города, а смотрится как деревня.
Город застраивался бешеными темпами, дома росли как на дрожжах. Цены зашкаливали, несмотря на прогнозы ведущих экономистов, что вот-вот начнется спад. Предприимчивые люди скупали землю, добивались разрешения на строительство, продавали квартиры на нулевом цикле — и вперед с песнями. Иногда они исчезали вместе с деньгами пайщиков, что вызывало шум в прессе на день-другой. Напрасно рыдали обманутые, обивая пороги начальства и создавая комитеты спасения. Жулики как сквозь землю проваливались, чтобы вынырнуть вскоре в другом месте.
Любое мало-мальски свободное пространство — дворы, обширные когда-то, пустыри, игровые площадки, любая дыра, — все использовалось под застройки, несмотря на возмущенные вопли и письма жителей района. Сносились старые дома, мощно перли из земли новые.
Хоромы с дурацкими башенками под номером семнадцать, обнесенные высоким железобетонным забором, смотрелись диковато в окружении нависающих со всех сторон хрущоб.
Дежурный у ворот козырнул капитану. Вокруг уже стояла кучка зевак — есть порода людей, нутром чующих «событие». Немолодые тетки в основном, кое-кто с помойными ведрами. Завидев капитана, они заколыхались, обмениваясь впечатлениями.
Кузнецов приветствовал подчиненного взмахом руки.
— Кофе хочешь? — спросил он. — Вон термос.
Коля уже пил кофе. Но тем не менее налил себе еще и оглянулся в поисках пакета с едой, который, несомненно, положила заботливая супруга Кузнецова.
— Жена в доме отдыха, — предупредил начальник. — Только кофе.
Обстановка гостиной поражала пышностью. Было много позолоты и хрусталя, зеркал и картин в старинных резных рамах. На картинах — пышные женщины, натюрморты с фруктами и убитой птицей, невиданные цветы. Серебряные фигурки в угловой стеклянной горке мягко сияли в свете гигантской люстры. Непрошеным гостем, бедным родственником смотрелось старинное потемневшее от времени бюро благородной формы, со множеством ящичков и деликатной латунной отделкой. В масть этому бюро — круглый столик на трех львиных лапах в углу и два изящных, обитых темно-красной гобеленовой тканью кресла.
Комната производила странное впечатление: смешение бесценной, даже на Колин, не особенно искушенный, взгляд, мебели и современного «блескучего» китча, правда, безумно дорогого. И картины! Коля мог бы поклясться, что точно такие он видел на базаре, только без рам. И кричаще-яркий ковер на полу — черный с красными розами. Пышные, наглухо задернутые портьеры. Затхлый воздух.
На желтом кожаном диване, низком, мягком — на таких нежатся одалиски в гаремах, — среди пестрых разнокалиберных подушечек лежал мертвый человек. Толстый, лысый, в распахнутом черном атласном халате мужчина лет шестидесяти. Правая рука его, в перстнях, с покрытыми лаком ногтями, вцепилась в ворот халата, словно он, задыхаясь, пытался сорвать с себя одежду. Левую руку, падая, он подмял под себя. Черная полоса на шее, отдутловатое посиневшее лицо, перекошенный рот не оставляли никаких сомнений, что человек был задушен.
— Леонид Семенович Глузд, владелец сети продуктовых магазинов, — сказал Кузнецов.
Черная бутылка вина на журнальном столике, два бокала и открытая коробка шоколадных конфет довершали картину.
Судмедэксперт Лисица — седенький, маленький, напоминающий статью подростка, пребывал, как всегда, в самом приятном расположении духа. Он пил слабый кофе из собственного термоса — берег сердце, но зато компенсировал недополученное удовольствие неимоверным количеством сахара. Его кофе напоминал сироп.
Тут же крутился фотограф Ашот Акопян, Ашотик, сверкал вспышками. В поисках ракурса он проделывал акробатические номера. Ашотик был не просто фотограф, художник. Две возбужденные тетки-понятые жались к стене. Коля невольно оглянулся в поисках помойных ведер.
— Примерно в двенадцать. Возможно, несколько позже, — ответил Лисица на вопросительный взгляд капитана. — Точнее скажу после вскрытия. Удавлен шарфом или толстым шнуром. Орудие убийства не найдено.
— Он живет один? — спросил Коля, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Жена за границей, — ответил Кузнецов. — Сейчас привезут домоправительницу, тогда и поговорим. Но уже сейчас могу сказать, что унесены две картины — вон, видишь, пустые рамы, у окна и над бюро. Всего две из двух десятков. Исчезли также фигурки из серванта… судя по пятнам, где нет пыли. Семь штук. Семь из двадцати. Сейф открыт, там документы, бутылка виски, шкатулка для ювелирных изделий — пустая. Что там было еще, расскажет жена, когда вернется. Ее уже вызвали. Думаю, что имелось. Убийца прихватил ювелирные изделия, хотя мне почему-то кажется, что мы имеем дело со специалистом по антиквариату — уж очень целенаправленно он грабил. А ювелирные изделия прихватил за компанию.